Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Гватемала, пад тай и прочее -- перебежки

Юле -- helma

Всегда думала, что в самолёте говорит автомат -- кого-то записывают и он потом говорит: "теперь, пожалуйста, отключите телефоны, компьютеры, планшеты и прочее". Но как-то раз мы летели, не вспомню уже даже куда, и я поверила в то, что это не запись, что это говорит человек. Очень весёлый человек. Сначала он сообщил, как всегда, о том, что надо отключить все телефоны и компьютеры. Потом добавил -- "нет, правда, пожалуйста, отключите все телефоны и компьютеры. Особенно телефоны". Мы посмеялись и думали, что на этом всё закончилось. Но у автомата-человека было задорное настроение и он продолжил:

- Все телефоны -- я имею в виду все. Даже айфоны. Там есть такая кнопочка, слева на экране, на ней написано: отключить. Нет, не надо нажимать на кнопочку, которая переводит телефон в режим вибрации. Перевести телефон в режим вибрации -- не называется выключить его. Это называется по-другому. Если вы не можете, по каким-либо причинам, физическим или психологическим, нажать на кнопочку, на которой написано "выключить", на ту, которая полностью выключает ваш телефон, у нас есть специально обученный персонал, который поможет вам это сделать. Правда, я серьёзно. Наш персонал знает, где находится эта кнопочка у айфонов, смартфонов и даже у старых моделей. Любых: есть специалисты по самсунгу, по нокиа, по мотороле, айфону, правда про айфон я уже говорил. Но я уверен, что среди наших пассажиров нет ни одного, который бы пользовался старой моделью. У нас самые лучшие пассажиры. Они лучше всех на свете умеют нажимать на правильную кнопочку. Леди и джентльмены, мадам и месье, давайте дружно -- поднесите указательный палец к экрану телефона и нажмите на кнопочку. На ту, на которой написано "выключить".

Мы слушали его ещё несколько раз. Пауза -- минуты три, -- и после новая пламенная речь про кнопочку. Пассажиры переглядывались, улыбались и что-то шептали. Хорошее настроение на весь полёт было обеспечено. И тогда я поняла, что даже если почти всегда такое говорит автомат, то всегда есть тот самый случай, когда у кого-то из команды хорошее настроение и он решает сам толкнуть речь. Пламенную.

В этом полёте попался не менее весёлый заменитель автомата. Он опять долго рассказывал куда поднести палец, на какую кнопочку нажать, но, под самый конец, не выдержал и расхохотался. После чего отключился. Пассажиры немного попереглядывались и уткнулись в окна.

Рядом с окном сидела девочка. Тонкая белая, почти прозрачная, кожа, светло-русые волосы, кокетливо скреплённые двумя бабочками на висках, небольшие очки, джинсы-клёш. Кажется, она сошла с плакатов хиппи шестидесятых годов -- сумасшедшая и невесомая. Девочка внимательно смотрела в окно, пока самолёт набирал высоту, и что-то выводила тонким пальцем на стекле. Самолёт набирал и набирал высоту, девочка пыталась смотреть вниз -- туда, где только что были зелёно-серо-коричневые квадраты. Квадраты таяли и таяли, пока не растаяли окончательно. За окном повисли плотные, тугие молочные облака. Девочка откинулась на спинку кресла, посмотрела куда-то вперёд и прошептала-выдохнула: "вот и всё. Ничего не осталось. Ничего." В её глазах не было грусти, нет -- была в них бесшабашная радость человека, который только что спасся. Девочка достала большую плитку шоколада, долго водила ногтем, подцепляя и отклеивая бумажную лакированную обёртку. Обёртка сдалась и разошлась, обнажив серебристую фольгу. Она разглаживала фольгу, пытаясь так же аккуратно её открыть. Наконец фольга поддалась и на свет появился кремовый бок с красивыми вкраплениями изюма и орехов. Девочка очертила ногтем дольку, аккуратно отломала ровно одну дольку и вернула на место фольгу, а затем и обёртку. Она смотрела попеременно то в окно, то на дольку, будто сравнивая цвет. Вздохнула, долька исчезла на вдохе.

***********************

На вид ему около шестидесяти. Он высокий, худой, немного горбится и всё время улыбается. Голос у него тихий, жесты скупые, а глаза светятся. Светятся так, как у самого счастливого человека на земле.

- Моей дочке сейчас восемь с половиной, сыну шесть. Они у меня такие, ух какие, -- он задумчиво смотрит в окно машины, сглатывает и продолжает, -- все дети замечательные, но что я могу сделать, если мои самые лучшие. Кроме твоих, конечно.

Вопрос застрял поперёк горла, ужасно неудобно, невозможно -- но хочется, очень хочется спросить. Неужели он моложе, неужели просто плохо выглядит? Нет, не может быть. Но тогда -- какие же они молодцы!

- Мне пятьдесят восемь. Жена немного младше. Только не спрашивай, сколько ей лет -- такое говорить вслух нельзя. Она же женщина! Мы обязательно в этом году повезём детей в Нью-Йорк, а то смешно же, право слово -- в Париже они уже были два раза, в Лондоне были, в Дании были -- жили целый месяц в небольшом городке. Совсем небольшом. А в Нью-Йорке ни разу не были. Ну смешно же, правда? Я тебе фотографии покажу. Завтра покажу. Ты увидишь -- у меня самые лучшие дети, я совершенно серьёзно. Роза -- она очень любит рисовать, занимается балетом, поёт. Только учиться не хочет. Не совсем не хочет. Иногда хочет, а иногда -- встаёт утром: "не пойду я сегодня в школу, не пойду и всё!" Мы её спрашиваем, мол, почему? А она упрямо качает головой: "не хочу, и всё тут. Просто не хочу". Ну тогда мы ей объясняем как это важно, как это нужно. Она идёт, иногда очень грустно, но идёт. Иногда уже даже не грустно -- сама вдруг что-то там вспоминает, и вдруг: "конечно, пойду! Мы же сегодня с Сюзи договорились рисовать вместе". Фернандо за ней повторяет -- как обезьянка. Ой, они вообще такие обезьянки -- что одна, что второй! Я покажу тебе фотографии, сама увидишь!

Две небольших фотографии: на одной улыбающаяся во весь рот девочка, на второй сдержанный, почти не улыбающийся, мальчик. Оба темноволосые, смуглые, похожие на выходцев из Латинской Америки. Наверное, жена, -- думаю я. Мальчик, несмотря на совершенную непохожесть, чем-то невероятно похож. Такая же сдержанная улыбка, такой же нос, похожий взгляд. А может не поэтому? Может потому, что даже на фотографии глаза светятся?

- Мальчик на тебя очень похож. Очень. Девочка не похожа, а мальчик похож. -- Девочка действительно совсем не похожа. Открытое лицо, там не улыбка, там громкий смех; там не тихий голос и небольшая сутулость -- там прямая спина, открытый взгляд, звонкий голос. Это видно даже на фотографии.

- Правда? -- отчего-то он невероятно рад, -- Ты правда думаешь, что он на меня похож?
- Правда, -- я действительно вижу много общих черт. Мне даже кажется, что я слышу голос Фернандо -- такой же тихий, немного как бы стесняющийся, доброжелательный, но чуть отстранённый.
- Это не мои дети, -- он перехватывает мой взгляд и быстро продолжает, будто боится не успеть сказать, -- Это не наши дети. Мы их усыновили. Обоих. Они из Гватемалы. Розе было семь месяцев, когда мы привезли её домой, а Фернандо четыре. Их уже успели к тому времени оформить в приёмные семьи, но приёмные родители вернули их назад в сиротский приют. Они им чем-то не понравились. Одинаковая история с обоими, представляешь? Мы тогда никак не могли понять, как же Роза кому-то не угодила, а потом, когда у нас появился Фернандо, так перестали думать совсем. Если уж он не понравился... Но они, мне кажется, не помнят те семьи. Как ты думаешь?

Я не думаю. Мне страшно дышать. Мне хочется только слушать.

- Конечно, не помнят! -- я действительно в это верю. Я не помню себя семимесячной, а значит никто не помнит. Мне очень надо в это поверить сейчас. Очень. -- Вы их родители, только вы! Иначе и быть не может. А они ваши дети, только ваши!
- Ты понимаешь, я просто поздно женился. Поздно. И своих никак не получалось. Мы и решили. Но и они свои, понимаешь?
- Понимаю, конечно, -- я тороплюсь сказать, тороплюсь вздохнуть, -- Я совершенно согласна!
- Вот ты согласна, а многие считают, что если биологически не твой, то не твой вовсе. Ладно бы просто считали, так говорят же. Ну да ладно, -- он смотрит на фотографии, проводит пальцем по лицу Фернандо и вдруг смеётся, -- а ведь правда же похож на меня, а? Мне многие говорят. Бывает же такое. А когда только привезли его, совсем не был похож. Вообще. А потом стал. Со временем. Удивительно, правда?

Смуглый черноволосый мальчик на фотографии сдержанно улыбается. Те же глаза, та же улыбка -- и свет в глазах. Такой же свет. Он полностью седой, огромные очки -- на пол-лица. Сдержанно улыбается и всё смотрит на фотографию.

- Ой, я совсем забыл -- подожди минуту, мне надо позвонить жене. Мне же завтра машина нужна. Минуту, хорошо?

Он поднимает трубку, набирает номер. Стоит спиной, но я вижу его улыбку.

- Я могу завтра забрать машину? Да, конечно, успею. Ты отвези их в школу, а я отвезу Розу на балет. Нет, ну почему ты? Ты же в прошлый раз отвозила! В этот раз я хочу отвезти её на балет. Я успею, конечно. У неё же в половину пятого, правильно? Ну вот -- а я в четыре уже освобожусь. И машина у меня. Я сам отвезу её на балет. Да, дорогая. Я не забуду. Я скоро выезжаю. Скоро буду.

На стенах висят рисунки. Вот две цветные кляксы -- Роза, год; вот прямые линии -- Фернандо, пятнадцать месяцев; лебедь -- Роза, три года; кораблик с чайками, плывущий куда-то вдаль, под белыми пушистыми облаками -- Фернандо, четыре года. Фотография на фоне Эйфелевой башни, красивая каллиграфическая надпись: первый визит Фернандо в Париж. Где-то, наверняка, похожая со второго визита. Такая же с Розой -- Люксембуржский сад, солнце, смеющаяся Роза, красивая вязь: Роза впервые в Париже. Он перехватывает мой взгляд:

- Вот это -- когда мы в первый раз в Париж их повезли. Нет, определённо -- обязательно в этом году возьмём отпуск на неделю и поедем в Нью-Йорк -- стыдно же просто. Тебе нравится Нью-Йорк?

Мне очень нравится Нью-Йорк. Он мне настолько нравится, что мне нравится даже просто думать о нём. Я понимаю почему и откуда столько людей, влюблённых в это царство стекла и бетона. Кажется, я улыбаюсь.

- Ладно, пойдём обедать. Тебе чего хочется? Есть несколько ресторанов на выбор: китайский, корейский, таиландский, средиземноморский, американский... Ещё что-то есть, я сейчас вспомню.
- Не вспоминай, -- смеюсь я, -- пошли в таиландский.

Я понимаю, что больше всего на свете, в этот момент я хочу пад тай. Только пад тай, и ничего больше.

******************************

Мальчик в ресторане совсем ребёнок -- едва семнадцать.

- Ты уже выбрала?
- Мне пад тай -- с курицей.
- Острый?
- Очень острый, -- я загораюсь, а вокруг смеются.
- Ты уверена, что очень острый? Может я принесу просто острый, но принесу ещё перца и специй, если захочешь, добавишь сама.

Я очень люблю острое. Никогда не боялась. Почему-то теряюсь и соглашаюсь на просто острый и специи рядом.

- Ты когда-нибудь ела наш пад тай? -- мальчик выразительно смотрит на меня.
- Нет, никогда, а что?
- О! -- он так смотрит на меня, что я понимаю, что до этого момента я и не жила вовсе, -- У нас самый лучший в мире пад тай! Вот увидишь! Будешь ещё просить -- увидишь!

Пад тай пахнет так, что можно сойти с ума. Сверху крошки поджаренного блестящего арахиса, белеют проростки фасоли маш -- они приятно хрустят во рту, оттеняют тающую лапшу, пересыпанную жгучим красным перцем, овощами и яйцом. Мне хочется остаться здесь навсегда. Хочется есть этот пад тай каждый день -- на завтрак, на обед и на ужин. Именно этот. Кажется, это второй идеальный пад тай в моей жизни. Первый мы ели в какой-то забавной забегаловке в Торонто. На стенах висели картины -- их рисовали работники ресторана. Прошлые и настоящие. Где они нашли столько художников? Почему художники работали именно в этом ресторанчике? Деревянный лакированный стол, две скамейки -- мы сидели на скамейках, друг напротив друга, а за дверью была зима, было холодно, шёл снег. Там были собраны блюда со всего света. Отовсюду по чуть-чуть. Там был изумительный пад тай. Никак не вспомнить, был ли он лучше. Мальчик смотрит и ждёт:

- Ну как?
- Потрясающе, -- выдыхаю я. Мне неудобно говорить, во рту у меня жгучий тающий пад тай, но мальчик ждёт. Я глотаю, -- Действительно -- лучший пад тай!

Я почти не вру. Я действительно плохо помню тот пад тай. Мы забежали согреться и я увидела картины на стенах и пад тай в меню. Мы, конечно, остались. Но я никак не могу вспомнить, какой лучше.

Мальчик радостно восклицает:

- Я же тебе говорил! Я же тебе говорил!

Он так рад, что мне кажется, будто это он готовил это пад тай. Но это, конечно, не он. Впрочем, какая разница? Пад тай, как и всё хорошее, заканчивается чуть быстрее, чем я ожидала. Как же так? Ведь только что была полная тарелка, куда же он делся?

"Твоя удача изменится", -- говорит мне предсказание, выведенное на тонкой полоске бумаги, выпавшей из хрустящего кривого печенья. Я замираю и читаю ещё раз. Мне иногда везёт, иногда не очень, но вот это -- это же значит, что теперь мне будет везти всегда. Всегда. Какое счастье.

На улице холодно. Я с удовольствием затягиваюсь. Я практически полностью счастлива.

***************************

Впервые за много лет видела обледенелые деревья. Ни снега, ни сосулек, только тонкие ветки, полностью покрытые ледяным колпаком. Лёд повторяет очертания ветки, почек, шишек. Деревья блестят на солнце и кажутся сделанными из хрусталя. Ничего лишнего, только тонкий слой льда на всех ветках.

- Ты видела такое? -- у меня спрашивают несколько ехидно, -- В Израиле такого, небось, нет.
- В Израиле нет. Впрочем, я и не помню, видела ли я такое вообще когда-либо. Как же красиво -- хрустальное царство.
- Красиво. С этим не поспоришь. Но когда льда слишком много, ветки ломаются и падают. Потом такой бардак -- все дороги покрыты ветками.

На фотографии он в шлеме, с ледорубом, на фоне снежных вершин. На другой кто-то ползёт по отвесной стене -- кажется, без страховки, просто с ледорубом.

- Это ты?! -- я не могу оторвать взгляда от фотографий.
- Это? Ну да, я. Я альпинизмом увлекаюсь. Мы все чем-нибудь увлекаемся. Ты пишешь рассказы, я хожу в горы. Я лёд люблю. Азарт. Отвесную стену. Такое ничем не заменишь.

Я понимаю. Когда-то давно я была в горах -- это было несерьёзно, это было так. Мне бы хотелось вот так -- с ледорубами, по отвесной стене. Может, ещё и схожу.

**************************

Впереди пара с ребёнком. Ощущение, что они сошли с рекламы Вудстока. Она: крупная, широкоплечая. Крупные черты лица. Ярко-розовые крупные тяжёлые кудри до середины спины. На ней розовая майка, потёртые джинсы и короткий джинсовый пиджак. Он: чуть пониже её, ладно сложенный, накаченный. Бицепсы как моя нога. На левой руке круговая вязь -- татуировка, немного полинявшая от времени. Он лысый как колено, у него совершенно плоский затылок и детская улыбка. С ними девочка лет пяти. На девочке зелёные лосины, белая кружевная балетная пачка, джинсовый пиджак. На ногах высокие кеды. Кеды заканчиваются где-то на середине икры. Белый шнурок, синие кеды, аппликация из каких-то диковинных цветов от стопы до самого верха. Перед ними стоят две женщины лет шестидесяти. Одна -- похожа на них. Наверное, лет двадцать назад, она и сама ходила в джинсах, кедах и у неё были розовые волосы. У неё такая же татуировка, как и у мужчины. Круговая вязь. Кажется, она даже полиняла одинаково. Вторая: сентиментальная хохотушка. Вторая задирает девочку, разговаривает с ней будто с ребёнком:

- Какие у тебя щёчки! Твоя щёчка так и требует, чтобы её ущипнули! Дай я ущипну, можно?

Девочка отходит на шаг, а меня подмывает подойти и сказать женщине то же самое: какие щёчки, можно ущипнуть? Но я молчу. Внезапно поворачивается первая:

- Какие у тебя классные кеды! Просто классные!

Девочка оживляется, поднимает ногу и радостно демонстрирует кеды:

- Я сама цветы наклеила, ты видишь? Смотри какие они высокие, смотри какой шнурок! А как тебе моя юбка? -- девочка задорно кружится, белые кружева летают в воздухе, обнажая ярко-зелёные лосины.
- Шикарная юбка, просто шикарная! -- восхищается первая, осторожно подталкивая вторую вперёд.

**********************

Нет, в самолётах говорит определённо не автомат. Измученные трёхчасовым ожиданием, мы и экипаж наконец-то заходим в самолёт. Никак не могли вылететь -- в воздухе была пробка. Пока не рассосётся пробка, не полетим -- разводили руками диспетчеры. Наконец, пробка рассосалась. Мы уселись на свои места и в динамике раздался голос:

- Мы просим отключить все устройства. В частности, пожалуйста, отключите ваши BlackBerry. -- он замолчал и продолжил, -- А также блюберри*, кранберри**, брэдбери, питербери и вообще все имеющиеся берри***. Если вы сами не сможете этого сделать, то... -- я приготовилась услышать про специально обученный персонал, -- В общем, люди мои дорогие, -- продолжил он смешно-устало, -- мы, наконец-то, вылетаем. Выключите всё, а то не полетим!

Мужчина на соседнем сиденье задумчиво нажал на кнопку "выключить" на своём BlackBerry, улыбнулся и пробормотал: домой.

Я незаметно кивнула: домой!

* -- черника
** -- клюква
*** -- ягоды
Tags: годно, зарисовки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 29 comments