Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Одно письмо

Этот текст написан для сообщества txt_me .


- Мама, ты любишь папу?
- Папа, ты любишь маму?

- А бабушка любила дедушку? А дедушка любил бабушку? А почему бабушка никогда не говорила дедушке, что она его любит? Она же любила его, она же любила его больше всего на свете, больше себя, больше тебя, больше всей жизни. Неужели она никогда, совсем никогда не сказала ему, что она его любит?

Пожелтевший листок, сложенный треугольником. Со станции Чу -- от Рахели Мордухаевны. На станции Чу было холодно, была зима, необычно суровые морозы.

- Почему стихотворение? Неужели ему было нечего сказать? Расскажи мне о любви -- об их любви. Расскажи смешное.
- Смешное? Пожалуйста. Как-то раз я поругалась с папой. Папа вообще был ужасно строгим. Иногда мне казалось, что ему вообще никто, кроме мамы, не нужен был. Мама была мягче -- значительно мягче. Хотя, конечно, и она была тот ещё подарок. И мы знали, что если надо что-то от папы, то надо поговорить с мамой, у мамы свои к нему подходы. Ссорилась я с папой часто -- сейчас-то понимаю, что всё это глупости были. Сейчас, если бы хоть на минуту, хоть на секунду, папу увидеть -- я бы ему сказала... Да, ладно, ты же просила смешное. Ну вот -- поругались мы с ним -- я тогда маме что-то не то сказала, а он, как всегда, встрял, и разозлился, и вдруг говорит: "запомни, для меня самое важное на свете -- это мама. Вы" -- это он о нас с сестрой, -- "всего лишь мамины приложения. Я вас люблю -- вы мои дочери, но мама в тысячу раз важнее. Запомни!" Я уже взрослая была, уже замужем, уже даже ребёнок был. И обижаться глупо, вроде, а так обидно стало. Мама поняла, конечно. На следующее утро мама подошла и говорит: "ты не обижайся на папу. Он мне ночью признался, что он пошутил!" Ты понимаешь -- ночью!, нет, понимаешь -- ночью, -- он ей признался.



- А ты-то сама, хоть немного, помнишь дедушку? Ты помнишь их любовь? Это же что-то невероятное было. Но ты маленькая была, ты, наверное, не помнишь совсем ничего.
- Почему не помню? Я помню. -- я сижу в кресле, осторожно держу пожелтевший треугольник. Мне страшно -- вдруг он рассыпется. -- Я расскажу сейчас. Можно я посмотрю, что она ему ответила?
- Подожди. Можно, конечно. Но подожди -- не сейчас. Пока не время. Так что ты помнишь?
- Ты знаешь, есть одна вещь, которую я отчётливо помню. Мне тогда лет пять было, наверное. Она уже только на полставке работала. Кстати, а почему она ушла с должности? Подожди, не говори -- сначала я расскажу. Она возвращалась к двенадцати каждый день. А он преподавал почти до пяти. Но я помню как он прибегал в двенадцать. Чуть раньше. Я не помню точно в котором часу, но помню, что минут за пять до неё. Он открывал дверь, снимал с неё пальто, она садилась на стул -- там, в прихожей, всегда стоял стул. Она садилась на этот стул, а он снимал с неё сапоги. Аккуратно так, бережно, будто самое драгоценное в руках держит. Тянул вниз змейку, распахивал голенище, тянул сапог за пяточку, гладил стопу и потом ставил ногу на пол. Потом второй сапог. Потом надевал на неё тапочки. Потом целовал -- она ещё не успевала даже со стула встать, -- целовал, кажется, в губы. И убегал на работу. И я тогда не понимала, конечно, а сегодня мне кажется, что вот это и есть, наверное, квинтэссенция любви.


- Почему стихотворение? Ему было нечего сказать?
- Я думаю потому, что было много чего сказать. Я думаю, что ему было так много сказать, что он не мог сказать ничего. Он писал и писал -- где-то лежат все эти письма, найти их надо бы, конечно. Мама их хранила все. Это стихотворение тогда выглядело совсем иначе. Это сегодня стихи о любви -- может не самые лучшие, может не те и не так. А тогда это было лучшее, понимаешь? Она, конечно, понимала это. Она вообще очень много понимала, но ещё больше чувствовала. Ты спросила про работу. Она же очень долго работала в реанимации -- в детской реанимации. А потом пришла как-то домой, серая совсем, села, обхватила голову руками, молчала долго. Потом встала: "Я не могу больше там работать. Я уже слишком старая, чтобы видеть как умирают дети. Слишком старая."



- Она тогда чуть с ума не сошла. Вдруг перестали приходить письма. Были письма, и раз и не стало. Его полк попал в окружение, долго выходили из окружения. Чуть в плен не попали. Я до сих пор точно не знаю, что же там было. Папа никогда не рассказывал. Знаю только, что после того, что они вышли, его могли под трибунал отдать. Во-первых, исчезло знамя полка. Это тебе сейчас смешно, а тогда это подсудное дело было. Между прочим, полк немедленно расформировали. Именно из-за этого. Но дело даже не в этом. Его тогда вызвали и сказали, что не может быть такого, что еврей выжил -- разве что он предатель. Его солдаты письмо тогда написали огромное. Он сам молчал -- даже не пытался оправдываться. Всё хорошо закончилось. И хорошо, что хорошо. Что он ей тогда мог написать, ну вот что? Не мог же он написать о том, что действительно происходит. А он понимал тогда, что выйти из окружения -- ещё не означает спастись. Но не написать не мог. Понимаешь, не мог. Это же не то что он сомневался в том, что она его ждёт.


- Я никогда не видела, чтобы они ссорились. Ты понимаешь, я же знаю, особенно сегодня -- когда я большая и умная, -- все ссорятся. Все, без исключения. А они, кажется, никогда не ссорились.
- Они не ссорились? Не смеши меня. Ну, то есть, это не совсем правильно говорить, что они ссорились. Мама ссорилась. Если спросить у мамы, она могла сказать день, час, минуту, когда он её обидел. Она вообще всё помнила. Прямо по дням. А он вообще ничего не помнил -- ничего. Я иногда у него спрашивала -- папа, говорила, ну вот мама рассказывает как ты её обижал, как она дулась, а ты? Тебе есть что сказать? Он всегда смеялся -- даже не задумывался. Нет, отвечал -- мне нечего сказать. Самое смешное, что она и на это тоже обижалась. Говорила, что это значит, что он вообще ничего не помнит. Что ему всё равно. Всё равно, как же. Он курильщик был -- ужас какой. Он ночью вставал, чтобы покурить. Просыпался потому, что хотел курить. А дома курить нельзя было. Он одевался, надевал валенки, пальто и шёл на улицу курить. Вот такой курильщик был. А ей это ужасно не нравилось. И она просила его бросить. И как-то он сказал ей, что первого мая выкурит последнюю сигарету и больше никогда не притронется. И действительно -- выкурил последнюю и всё. Разом. Я даже не могу себе представить, насколько ему было тяжело. Он лет двадцать курил, что ли. И вот так -- в один день. Только для неё. А платье?! Ты помнишь историю про платье?
- Помню. Но расскажи всё равно. Можно уже посмотреть, что она ему ответила?
- Подожди, сейчас. Платье это же вообще анекдот был. Его перевели тогда -- когда полк расформировали. Он уже не был на фронте, они были снова вместе. Жили при аэродроме. Место маленькое, все друг друга знают. А у неё было всего два платья -- всего два. Одно какое-то простое, она его каждый день носила, а второе -- шёлковое, прекрасное. И в шкафу висело это самое шёлковое платье и ещё противогаз. Больше в шкафу ничего не было. Как-то раз пришла к ней девочка молочница -- молоко продавать. Совсем девочка -- лет шестнадцать, кажется. Папа возвращается вечером, а мама сидит перед шкафом и рыдает. Вот сидит и рыдает. Оказывается, эта паршивка стянула её единственное нарядное платье. Он схватил пистолет и рванул к этой девочке. Он размахивал этим пистолетом и орал, что убьёт всех, если немедленно не вернут платье. Ты себе представляешь вообще такое? Вернули -- оказалось, что она его обменяла на помаду. Он побежал к той, у которой обменяла, тоже махал пистолетом, орал. Вернули платье. Как его вообще не засудили, непонятно. Но самое смешное, что его зауважали все там -- ты себе не представляешь как. Мужик, говорили -- ради платья жены на такое.
- И она не сказала ему, что она его любит? Ну хоть что-нибудь в этом духе?
- Нет, я же говорю -- кроме того, что она тогда написала, больше ничего никогда не говорила. Она не могла. Просто не могла. Смеялась всегда. Был какой-то фильм с Софи Лорен -- много позже, конечно. Так там героиня в постели спрашивала у мужчины -- а ты меня любишь? А как ты меня любишь? Вот она смеялась и говорила, что надо руки вот так вот развести, чтобы получилось, что вот так я тебя люблю. А почему тебя это удивляет? Ты же сама такая же.
- Я да. Но я, наверное, в неё пошла. Я пытаюсь понять. Да и потом -- у меня всё по-другому. Это же совсем другое. И я иногда говорю. Не прямо "я тебя люблю", но что-то говорю. Особенно, если чувствую, что сейчас это очень важно. А тогда же это было действительно важно. Чёрт с ним, с потом.
- Так и она сказала. В самый нужный момент. Вот тогда, в ответ на стихотворение.

В руке у меня пожелтевший треугольник. Я аккуратно разворачиваю старый листок. Что же она ему сказала?
Он написал тогда, когда не мог не написать. И не мог написать. Короткий ответ -- почти молния.

"Я не хочу, чтобы ты возвращался. Никогда не уходи".
Tags: годно, опусы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 52 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →