Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Про красоту

Я читаю всё, что вы мне сказали обо мне и о моём виде и нахожусь, честно говоря, в некотором недоумении. Не то чтобы я не считала себя красивой, но я никогда не считала себя красавицей. Есть несколько человек в моей жизни, которые постоянно повторяли мне о том, что я красавица. Первая -- моя бабушка. Она говорила, что я невероятно похожа на её маму, мою прабабушку.

Моя прабабушка была действительно необыкновенно красива. Необыкновенно. И столь же своенравна. Она росла в религиозной семье, дочь раввина, её учили, что слово отца -- закон. Когда подошло время, ей нашли хорошего жениха. Отец был доволен, родители жениха тоже -- ещё бы, такая партия. Прабабушке он совсем не нравился и она совершенно не желала выходить за него замуж и жить с ним всю жизнь. Она просила, уговаривала, она умоляла. Ничего не помогало. Когда пришло время, она надела свадебное платье и пошла под хупу, словно на виселицу. Я не знаю точно всех подробностей, но знаю точно одно -- свадьбы не состоялось, она ушла прямо из-под хупы. Отец был сердит. Сердит так, как не был сердит никогда. Он запер её на чердаке и она семь лет сидела на чердаке. Но и это было не всё. Отец постановил: раз не захотела как у людей, то будет не как у людей до конца. Захочет замуж выйти -- пожалуйста, но только либо за разведённого, либо за вдовца и, как минимум, с двумя детьми. Мой прадедушка был вдовцом с двумя детьми. Моя прабабушка любила его так, как вообще могла любить эта сдержанная, властная, гордая и своенравная женщина. Она родила ему ещё двоих детей -- девочку (мою бабушку) и мальчика. Мальчик погиб во время войны, с бабушкой же она жила до самой своей смерти. Она вставала в пять утра, убирала дом, готовила еду, стирала, гладила. Она помогала с уроками моей маме и её сестре. Она выучила русский уже будучи достаточно взрослой, но говорила всё равно плохо. Она до конца жизни была своенравной красавицей. Даже в старости.

Красота, кажется, передаётся у нас по женской линии. Прабабушку я видела только на фотографиях, а с бабушкой провела много времени в детстве, отрочестве и в ранней юности. Бабушка даже в старости была очень красивой. А уж от фотографий военного и послевоенного периодов, где она молодая, уверенная, такая же своенравная, как и её мать -- глаз не оторвать. Невысокая, но статная, идеально прямая спина, натянутая словно струна, накрашенные сердечком губы -- как тогда было модно; шёлковое платье, идеально подогнанное по фигуре. У неё тогда было одно такое платье. Но она носила его так, будто у неё таких целый шкаф. Не одежда красит человека, а человек одежду, -- смеялась она, -- одежда не может быть красивее тебя. Одежда призвана оттенить твою красоту; ты и твоя одежда должны сливаться в одно целое -- если каждый из вас сам по себе, ничего путного не будет. У неё был исключительный вкус. И была она невероятной модницей. Казалось будто небрежно достаёт вещи из шкафа -- первые попавшиеся, не глядя. Но эти первые попавшиеся, оказавшись на ней, начинали играть словно слаженный квартет. Она критически смотрела несколько секунд в зеркало, поправляла волосы, красила губы, выбирала обувь. Всё ходила рядом с парами, смотрела, что-то будто бурчала. После выбирала пару и она становилась финальным аккордом, той самой тоникой. Больше бабушка в зеркала не смотрелась -- и времени на работе не было, да и ни к чему это: если у тебя появилась нужда ещё раз посмотреться, значит что-то не то на тебе, значит что-то беспокоит. Значит не соединилась ты со своим нарядом в единое целое, значит не ты его несёшь, а он тебя. Самое главное -- спина. Держи спину прямо, плечи разверни, голову подними, улыбайся и тогда тебе ничего не страшно. Это твоё главное орудие. Она держала спину прямо, она могла бы ходить с вазой на голове. Она улыбалась. Её любили коллеги, но ещё больше -- её любили пациенты. Дети ждали утренних обходов и висли на ней стайками. А уж как её уважали и ценили коллеги, то отдельный рассказ.

Расскажу два эпизода. Иногда работников больницы возили на какие-нибудь экскурсии, развлечения и тому подобное. Ехали все всегда в автобусе и по дороге, как водится, травили анекдоты. Некоторые из этих анекдотов были, так называемые, еврейские. Бабушка промолчала в первый раз, а во второй тихо, но твёрдо сказала: я вас очень прошу не рассказывать при мне этих анекдотов, иначе мне придётся ехать отдельно. Коллеги разом замолчали, стушевались и больше никто и никогда не рассказывал при ней этих анекдотов. Можно было бы подумать, что это всё потому, что была она главным врачом и её опасались или ещё что. Но нет. И об этом второй эпизод. Когда она уже работала на половину ставки и ушла с должности главврача, поехала она забирать мою тётю к себе -- рожать.

Тётя -- второй человек, неизменно говорящий, что я красавица. Своенравная и с характером, но красавица -- вся в прабабушку.

Тётя моя человек упрямый и своенравный, как и все женщины в нашей семье, и не соглашалась рожать в местной больнице. Так и сказала: рожать буду только у мамы, и всё тут. Моя мама, человек относительно мягкий (относительно остальных женских представителей нашей семьи), всегда говорит -- ты и она (тётя): вы два стальных кулака, одетых в бархат. Вроде мягкие и на всё согласны и на вид можно что угодно предложить. Но коли вы говорите нет, вас с места не сдвинешь -- это такое окончательное нет, окончательнее которого не бывает никогда. И это правда -- я очень редко говорю нет; я говорю: я подумаю, посмотрим, будет видно. Но если я уже говорю нет, то это -- нет. Так вот, назад к истории. Поехали они на поезде из города, где жила тётя, в город, где жила и работала бабушка. Езды чуть меньше суток, но через несколько областей. И тут вдруг моей тёте стало плохо. Они доехали до ближайшей станции и сошли с поезда. Бабушка помчалась в диспетчерскую: звоните в мой город, вот в эту больницу, скажите чтобы прислали мне санитарный самолёт. Да кто вы такая? Вы что, Брежнев? Или секретарь горкома какой? -- рассмеялись ей в лицо. Я не Брежнев, не секретарь, я сказала кто я, -- тихо и с достоинством парировала бабушка. Да не пришлют они самолёт, это же через две области, понимаете? Не пришлют! -- они уже не смеялись, но всё ещё не были готовы звонить. Позвоните, пожалуйста, -- тихо повторила бабушка, -- скажите моё имя и скажите, что мне срочно нужен санитарный самолёт. Диспетчера усмехнулись и позвонили, ожидая услышать ровно то, что говорили ей до этого. Они говорили несколько минут, положили трубку, посмотрели на неё удивлённо и тихо сообщили: самолёт высылают, ждите. Большое спасибо, -- облегчённо выдохнула бабушка, -- вот и хорошо.

Бабушка всегда старалась хорошо выглядеть. Со стороны, она не прикладывала к этому никаких усилий, никто и никогда не видел как она делает маски, как ухаживает за лицом, за волосами. Волосы! У неё была огромная, иссиня-чёрная, густая копна вьющихся и изумительных волос. Бабушка считала, что дедушка не должен этого знать и видеть. Но он, конечно, знал. Как-то раз, ранней весной, дедушка купил огурцы. Огурцы были дорогими, но очень хотелось свежих и хрустящих молодых огурцов. Чтобы съел, и во рту весна. В тот день к ним должны были прийти гости. Дедушка всё ещё был на работе, а бабушка решила сделать маску из огурцов-- чтобы предстать во всей красе. Она нарезала огурец на тонкие ломтики, положила их на лицо и села, расслабившись. Но тут вдруг, раньше чем она того ожидала, раздался звук ключа в двери -- дедушка вернулся с работы. Она немедленно смахнула огурцы в блюдце и поставила его в холодильник. Дедушка, вернувшись, достал блюдце из холодильника и съел все огурцы. Бабушка облегчённо вздохнула: не заметил. Однако, когда пришли гости, дедушка, усмехнувшись, рассказал: сегодня я ел самые лучшие огурцы в жизни, огурцы с лица моей жены! Бабушка смутилась, однако рассмеялась и нисколько не обиделась.

Бабушка говорила: во сколько начнёшь за собой ухаживать, такой и будешь. Столько, сколько захочешь. Она была невероятно красивой.

И тут, конечно, следует рассказать об одной из самых красивых женщин, которых я знаю -- моей маме. Статная, прямая, небольшого роста, но стройная словно точёная статуэтка. Своенравная и упрямая (и всегда удивляется -- откуда в тебе столько упрямства? я вот -- совсем не такая!). На фотографии, где мама молодая, я могу смотреть до бесконечности. Она всегда улыбается, даже если только глазами. И смотрит хитро. И спину держит. Когда пришло время меня рожать, маме было совсем не до этого. У неё была защита, у неё был учёный совет, презентации, демонстрации и прочее. Но мне приспичило родиться. И мама отложила защиту, отложила советы, презентации и демонстрации. Всё было перенесено на месяц. Через две недели мама надела свою лучшую юбку, а через месяц эта юбка стала ей даже немного велика. Мама оставила меня на бабушку и папу и пошла защищаться. После защиты был банкет. Слушайте, -- обратился к ней один из оппонентов, -- а злые языки говорили, что вы месяц назад ребёнка родили. Вот же сплетники! -- рассмеялся неловко и быстро добавил, -- вы прекрасно выглядите, не обращайте внимания на сплетни. Чего это сплетни? -- рассмеялась мама и кокетливо пригладила юбку, -- я действительно родила, действительно месяц назад. Оппонент отошёл и в тот вечер всё смотрел на неё из противоположного угла.

Я никогда не считала себя красавицей, никогда. Я смотрела на фотографии прабабушки, бабушки и молодой мамы и понимала -- вот это, это действительно самые настоящие красавицы! А я -- я так, просто так. И всё таяла, когда бабушка гладила меня по голове -- боже мой, она действительно не понимает. Улыбайся, майн хайсл, держи спину. Ты -- красавица. Прямо как моя мама. Может даже лучше. Улыбайся и держи спину -- это самое важное. Всё остальное -- пустяки.
Tags: опусы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 55 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →