Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Совсем другая весна....

Я скучаю по Иерусалиму. Иногда до дрожи в коленях хочется оказаться дома и почувствовать-вдохнуть этот аромат - аромат, которого больше нет нигде. Может быть потому я так ревниво-внимательно читаю всё, что пишут о таком моём, таком умеющим быть отчуждённо-холодным и страстно-любящем, таком шумном, таком наполненном всем на свете Иерусалиме. И только ревностью могу объяснить своё приятие или неприятие тех или иных слов, сказанных, прошептанных в его сторону. Вот и сегодня зацепило меня описание, встреченное в ленте. Показалось мне, что сказано много, а не сказано совсем ничего. Ведь это совсем не тот Иерусалим. Совсем не тот... Мой Иерусалим другой. В нём сейчас весна. В нём сейчас, наверное, цветут тюльпаны на всех клумбах. Когда-то кто-то решил посадить армии тюльпанов посреди города и они, как ни странно, прижились. Каждую весну они дурманят своим видом и запахом всех, кто готов обратить на них своё внимание.

Все улицы здесь кривые до невозможности. До такой степени кривые, что я уже привыкла говорить сидящему за рулём "прямо, которое выглядит направо". Но я же знаю, что оно не направо - оно действительно прямо. И уже даже не злюсь, слыша в ответ "только в твоём Иерусалиме все ваши прямо это такие прямо... шоб мы так жили, какие это прямо". Он только усмехается в ответ, как-то немного саркастично и услужливо предоставляет следующее прямо, которое, в этот раз, вовсе налево. Но это у них налево. У них - у тех, у кого всё по линейке, всё правильно и выверено, всё нормально до умопомрачения, до чёрных пятен в глазах. А у него не бывает нормально. Не бывает выверено. Не бывает. Он сумасшедший, принимающий в свои, поначалу холодные и отчуждённые, объятия таких же, как и он сам. И разница между принятыми лишь в степени сумасшествия. Он не любит прямых линий, чётких ответов. Он не любит и он прав - ведь, на самом деле, не бывает ничего однозначного. Не бывает такого, чтобы прямо это действительно прямо. И каждое следующее прямо оно всегда немного налево или направо. Кажется, кто-то когда-то мне рассказывал о том, как в новых районах пытались изменить это - честно пытались спланировать улицы, чтобы прямо было прямо - и только прямо. Пытались переломить этого своенравного упрямца. Ничего не получилось - и прямо продолжило быть таким, каким это только в нём, а он, со стороны, кажется, только усмехался над упорством таких глупых-глупых пришленцев, попытавшихся вторгнуться в его владения со своими мнениями.

Под театром есть небольшое кафе. Там варят самый лучший глинтвейн. Там сидят на полу на подушках и едят солоноватый сыр, запивая его пряным глинтвейном. Там времени нет. Оно остановилось, замерло, дабы не мешать своим присутствием, не напоминать о том, что уже скоро совсем ночь, что надо куда-то ехать, так как завтра надо куда-то бежать, что есть где-то мир, в котором не всё слава богу. Он есть - но разве можно обо всём этом помнить, когда вокруг тебя иерусалимский камень, на котором висят светильники - такие, которые показывают в старых фильмах, когда ты полулежишь над низким столом и вдыхаешь-глотаешь этот аромат глинтвейна, смешанный с солоноватостью сыра и прохладой его - иерусалимского - камня. И нет больше такого аромата - нигде. И откуда же ему взяться?

И как же можно забыть такую маленькую забегаловку, вдали от центра, вдали от суеты, машин и людей, посреди миллионов метра плюща и белого камня - ту, в которой "самый лучший в мире фалафель". Я не знаю лучший ли он, но это такое счастье сидеть в этой маленькой забегаловке - всего-то три столика - и есть обжигающий фалафель и смеяться от того, что продавец протягивает тебе салфетку и подмигивает - как своему - потому что тхина течёт по подбородку, блуждая между капельками помидор. Разве можно так есть в "приличном" месте - в месте, где прямо оно настоящее прямо?! Разве можно, захлёбываясь от смеха, пытаться облизнуть подбородок и наблюдать насколько далеко дотянется язык, пока продавец, расхохотавшись, наблюдая за твоими выкрутасами, кричит-стонет "ну подойди уже - возьми салфетку". Он понимает - салфетки это для тех, у которых прямые улицы и чёткие ответы, заготовленные на все случаи жизни. А он, истинный иерусалимец, сумасшедший, он понимает - он действительно понимает.

Разве можно усомниться в бесенятах в глазах этого старца, когда в самом центре, прямо между рынком с его ароматами и центром - тем самым, в котором настоящие кафе - те, в которых почти ножом и вилкой - прямо на стене большими буквами выведено "Пожалуйста, не писайте здесь". И отсмеявшись-отдышавшись, удержавшись от соблазна купить сто тысяч веников, швабр, тазиков и прищепок, добредаешь до рынка. Нет, вовсе не надо туда заходить - можно просто погулять вокруг и попытаться на всю жизнь надышаться запахами всех на свете специй, орехов, сладких булочек и мёда. Перепробовать все орехи и надышаться тмином, корицей, гвоздикой и чем-то ещё - то ли ослепительно жёлтым, то ли багреюще красным. А может и вовсе зелёным. И послушать непременное ворчание пожилого продавца - мол, не хватайте тут, развелось вас. Впрочем, если ему улыбнуться, иногда - не всегда, но иногда - он может сменить гнев на милость и, правда всё ещё брюзжа (а иначе и нельзя вовсе - даже неприлично как-то) - отсыпать щедрой рукой в коричневый пакетик ароматных фисташек. Обязательно побрюзжит на дорогу и расскажет как же тяжело жить стало - и денег нет, и город уже не тот, и жизнь ужасная. Но на прощанье, или мне только показалось, проскользнёт между морщин ехидная улыбка, пробегут бесенята - быстро пробегут, почти незаметно.

Мой любимый университет. Там, где можно валяться на лужайке часами. Там, где кто-то для чего-то поставил огромный срез секвойи - привезённой-подаренной откуда-то из-за океана. Никогда Иерусалим не видел секвойю - но теперь и это есть. И разве это не чудесно? Совершенно неподходящая ни к чему, выбивающаяся из строя, совершенно не логичная секвойя - где она могла ещё появиться? Стоит она, подпираемая железными канатами и, кажется, смущённо улыбается. Поначалу мне казалось, что она оправдывается. А теперь она кажется привыкла - свыклась с ветром и воздухом, с ненормальностью всего остального - такого, на фоне которого она это просто шалость. Подумаешь, секвойя - тоже нам, невидаль. А в совсем другом конце совсем другой кампус того же университета - там не поваляешься - там всё чинно и строго. Зато там площадка, откуда виден весь мой красавец. Или почти весь. И можно стоять там часами, наслаждаясь открытым пространством, красотой, величием и прохладой.

Иерусалим строг. Он вовсе не готов обнимать всех забредающих к нему на огонёк. Но он смягчается. Приоткрывает частичку белизны, обнажает не серое, но бело-розовое. Даёт возможность думать о чём-то только для того, чтобы забыть об этом немедленно - ведь всё на свете такие пустяки, когда он тебя обнял....
Tags: Иерусалим, зарисовки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 20 comments