Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Мессия

Але, Лёше, иерусалимцам и всем, кто...

Был сегодня в ленте пост, всколыхнувший воспоминания, которые, кажется, уже и не мои вовсе, и непонятно чьи, но картинки, слова, предложения -- никак не выкинуть из головы, наплывают дружными стайками. Заполоняют всю меня -- до корней волос, до самых кончиков.

В годы студенчества была чудесная программа, дающая студентам возможность заработать на половину года обучения и заодно помочь. И надо было всего ничего. Три раза в неделю, по два-три часа, встречаться со школьником -- лет семи-восьми. Помогать с уроками, болтать, ходить в музей или просто гулять по городу. Достался мне совершенно необыкновенный мальчик. Имени не вспомню, может и хорошо, что так. Восемь лет мальчику. В меру религиозная семья, предоставляющая возможность самому постигать, понимать, выбирать. Картинки наплывают и наплывают -- никак их не отогнать. Необыкновенный мальчик, не обыкновенный. И сейчас, вспоминая, кажусь я себе молодой и глупой, не понимающей ничего, а тогда-то, конечно, знала, что уже взрослая, самостоятельная и вообще. Это самое вообще, оно всегда самое главное, оно таит в себе всё, что невозможно описать, можно только чувствовать, дышать, проживать секунду за секундой. Был он из одного из неблагополучных районов Иерусалима: района N. Не по-детски рассудительный, жадно хватающий информацию, перерабатывающий её в одному ему понятный клубок мыслей, картинок и слов. Какой-то невероятно родной, хотя совершенно чужой. Чужая ментальность, чужое детство, чужая жизнь.

Мы гуляли по Иерусалиму, ходили в музеи и разговаривали. Много разговаривали. И часто я слушала и молчала, потому что даже не представляла, что можно сказать. И в голове его роилась дивная суматоха из полученных отовсюду разных кусочков информации. Рассказывал он мне с горестью о том, что тяжело понять, как же так получилось, что Бог создал Адама и Еву, а настоящие люди появились много времени спустя, постепенно из обезьян. Спокойно рассуждал и выдвигал теории. Говорил, что, наверное, понимает, как это могло случиться. Ведь к его маме ходит подруга, которая очень хочет такого же сына, как он, а у неё никак не получается. Она ходила к раввинам, ездила на нужные могилы, кланялась правильным святым, молилась и просила. Тихо плакала на плече у мамы и говорила, что это просто невыносимо. Он продолжал развивать сюжет, а я только молчала -- было очень страшно, что замолчит и не расскажет. И говорил он мне, что, наверное, Еве не повезло. Что когда Бог её создал, что-то случилось, что-то пошло не так. И она, как мамина подруга, очень хотела, но не могла никак. Потому и пришлось постепенно превращаться из обезьян. И что это вовсе не так уж плохо, это же только зависит от того, как посмотреть. И он смотрел на меня, улыбался и я понимала, что ни сказать, ни ответить, только улыбнуться и погладить по голове. Показать птицу, рассказать про Галактику. Я рассказывала, что есть Галактика, что она спиралевидная, он молчал, внимал, а потом, неожиданно, совершенно в другой день, делился тем, как он это всё воспринял.

Мы такие разные, воспитанные на разных сказках, разных сюжетах. Я мучительно придумывала, что бы ему рассказать. Какую сказку или историю. Но в голову неизменно лезли только Курочка Ряба и, почему-то, стих про Бычка. Для такого взрослого это всё не годится -- ни Ряба, ни Бычок. А больше ничего не вспоминалось. Вспоминалось потом, дóма, вспоминалось, и я обещала себе не забыть -- добродушного Карлик Носа и его очаровательную Мими, ужасающий корабль с привидениями и, обязательно, обаятельного пирата, навсегда покорившего моё сердце как раз в этом возрасте: с большой каплевидной жемчужиной в ухе. Но мы встречались и я всё забывала. Никаких сказок не получалось, только -- взрослая и дурная -- слушала и молчала. И только один раз была сказка. Он рассказал мне сказку -- хотел, чтобы придумали её вместе. Были мы в музее, там, где детская комната и можно лепить из пластилина. Музей в Иерусалиме просто дивный -- там всё, включая детскую комнату с пластилином. А я никогда ни рисовать, ни лепить не умела. Только и научилась шарики и кубики -- да и те выходили какие-то жалкие и кособокие. Он сидел задумавшись, и лепил что-то нетривиальное, напоминающее то ли ленту Мёбиуса, то ли бутылку Клейна. Быстро шевелил пальцами и что-то такое оттуда выходило, что напоминало то ли древних чудищ, то ли невероятных морских красавиц. Взял он тогда мой несчастный шарик и предложил придумать сказку. Он же живой, -- говорит, -- можно и про такого. И на глазах, из пустоты, начал заново придумывать Колобка. Я растерялась, только что-то неуклюже бормотала, а он, на ходу:

Жил-был пластилин у папы с мамой. Они тогда не были папа с мамой, у них тогда вообще никого не было. А это очень грустно, когда совсем никого нет. И решили они слепить себе маленького мальчика. Но мама, -- посмотрел на меня серьёзно и грустно, -- она, как ты, совсем лепить не умела. Слепила только шарик. И они сразу его полюбили.

И пальчиками продолжает что-то лепить, каких-то волшебных друзей этому несчастному, которому не повезло, и у него мама такая неумёха. И бормочет, бормочет. Потом посмотрел и говорит: наверное, у них потом всё хорошо будет. Ведь Бог не даст, чтобы плохо было. И такой серьёзный. А я тогда чуть не расплакалась, потому что сидишь как дурак -- взрослый дурак -- а тут он, такой серьёзный, будто знает всё то, что ты только мечтаешь узнать.

Целый год мы дружили, а потом год закончился. И он знал, что в следующем году, впрочем, не только в следующем, а, наверное, вообще, мы больше не будем так гулять, не будем говорить, не будем встречаться. Нарисовал мне открытку со спиралевидной Галактикой и обезьянами. И когда я уходила, вдруг подошёл и обнял. А я стояла, и ком в горле, и дышать тяжело, и в глазах песок. Даже не песок, а галька -- я такую на Чёрном море видела. Красивая, гладкая, чёрная галька, которую если кинешь умело, несколько раз по воде проскочит и только где-то вдалеке уйдёт на дно. И на море это прекрасно, а в глазах совсем никуда. И я стояла и думала, что как же может так щипать глаза, когда там огромная галька. А он стоял, обняв, и ничего не говорил. После этого отошёл, отвернулся, махнул рукой и убежал.

Я больше его не видела. Но вспоминала. Один раз перед глазами стоял. В обычный день я сидела на остановке, болтала ногами, а ко мне подсел обычный, родной, иерусалимский сумасшедший. Неопределённого возраста. Посмотрел на меня внимательно и зашептал, почти в ухо:

- Ты знаешь, что в районе N, резко возросли цены на квартиры. Знаешь? Надо срочно покупать там квартиры. Срочно. Знаешь почему?

Говорил он так жарко, что мне захотелось немедленно купить там квартиру и уже всё равно почему. Но я продолжила болтать ногами и только спросила:

- Почему?

А он посмотрел на меня, как на пришельца, глаза широко раскрыл, брови поползли вверх, ближе придвинулся и уже совсем жарким шёпотом:

- Да ты что? Не знаешь?! Скоро, совсем скоро, придёт Мессия. И идти он будет именно там. Понимаешь?

Тогда подошёл мой автобус, да и денег на квартиру не было, поэтому я только поблагодарила и зашла в автобус. А уже в автобусе, смотря из окна на иерусалимский камень, поняла я что-то очень важное. Не сумасшедший он. Не сумасшедший. И действительно, наверное, там Мессия. Но не скоро придёт, а уже, кажется, там. И я даже, наверное, с ним знакома. Только имени не вспомнить никак, но, наверное, и хорошо, что так.
Tags: Иерусалим, годно, опусы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 50 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →