Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Питер

Я хочу в Питер уже много лет. Мама говорит, что я была в Питере: она отдыхала там, когда мне было минус четыре месяца. Но, почему-то, я очень плохо помню эту поездку. У меня нет объяснения, почему мне хочется именно в Питер. Иногда он мне снится, и я понимаю, что в этот город я бы влюбилась сразу и бесповоротно. Да что там бы -- я и так в него влюблена, даже не видя. Бледный, худой, евроглазый прохожий, -- правильно сказал Шевчук. Я смотрю на фотографии и понимаю, что для того, чтобы в него влюбиться, совсем необязательно там быть. В него можно запросто влюбиться заочно. Есть в нём что-то близкое к Иерусалиму. Хотя и ничего похожего между этими гигантами нет. Я думаю, мне бы там было необычайно уютно. Я бы гуляла вечерами по гулкой брусчатке, смотрела бы на заволакивающееся небо -- которое иногда такое тёмное, что действительно кажется свинцовым. Наверное, в Питере, в отличие от большинства мест на земле, свинцовое небо -- это не штамп. Это реальность. Мистическая и почти сказочная. Сидела бы на поребрике на Невском -- прямо на поребрике, скрестив ноги по-турецки, и смотрела бы на прохожих. Потому, что когда ты в Питере, то бордюра больше нет. Да и кому он нужен -- такой грубый, трудно-пишущийся, бордюр. Ведь это никакой не бордюр -- это самый настоящий поребрик.

Я бы смотрела на прохожих и запоминала. Складывала бы осторожно в холщовую сумку слова, в которые надо это всё поместить -- хотя это и кажется невозможным. Там другие прохожие -- под стать Питеру. Нет, они не имперские, как в Вене; они не шумные и активно жестикулирующие, как в Тель-Авиве; они не такие сумасшедшие, как в Иерусалиме; они точно отличаются от жарких морских одесситов. Они питерцы. Спокойно-аристократические. Такие, которые знают, что такое быть настоящим питерцем. И никому это знание больше не дано. Возьмём, к примеру, вот эту бабушку. Прохудившееся пальто, боты, видавшие на своём веку столько, что им пора писать роман о сто главах, сумка -- кажется, таких уже и не найдёшь нигде. Но как она идёт! Спина прямая, как натянутая струна, шаг уверенный и ровный. Она гордо несёт своё пальто и боты -- несёт так, как несут соболиную шубу; несёт так, как цари носили скипетр и державу. Рука полусогнута, сумка аккуратно висит на локте. Она иногда подходит к парапету и трогает камни, будто вспоминая всё то, что она вместе с ними видела. Она из тех, которые останавливаются рядом со мной: простите, пожалуйста, не будете ли Вы столь любезны, подсказать мне который час -- часы дома забыла. И улыбается -- приветливо, но держит дистанцию. И хочется вскочить, присесть в реверансе и только после этого сказать который час. После этого она благодарит: благодарю покорно, ещё раз простите за беспокойство. И идёт дальше -- я смотрю ей вслед и думаю, что она, наверное, потомок царского рода. И в Питере меня это совсем не удивляет. Право слово, ведь не удивляет же меня в Иерусалиме главный гроб посреди города и местная линия для разговоров с тем, о существовании которого провелось столько дискуссий, что не хватит никакой бумаги -- ни настоящей, ни электронной.

Я бы гуляла по Невскому. Стояла бы, прислонившись к прохладному парапету, и смотрела бы на Неву. Кивала бы ей и осторожно спрашивала: Вы не против, если я тут постою? Я сильно не потревожу, я только на несколько минут, только полюбоваться, только почувствовать, только приобщиться. И не обманула бы. Постояла, погладила бы камень и пошла бы дальше. Ведь ещё фонтаны -- какие тут фонтаны! Они везде и всюду. Некоторые простые, некоторые самые настояще-имперские. Золотая лепнина тихо светится в темноте и слышно журчание воды. И покой. Я бы жила в мансарде и выходила бы каждое утро на крышу. Там живут голуби и кошка. Я бы крошила хлеб, и голуби бы ели его с ладони: неторопливо и очень важно, как и положено истинным питерским голубям. А кошка -- о, это невероятная кошка -- она полна чувства собственного достоинства, нетороплива и аристократична. Она ходит, подняв хвост трубой и ни в коем случае не позволяет себе мурлыкать: вот ещё, не дождётесь. Она проходит и боком, незаметно, трётся о ноги и немедленно смотрит: заметили ли это. После того, что накормлены кошка и голуби, я бы шла в Летний сад. Я бы сидела там на скамейке, любовалась зеленью и подглядывала бы за влюблёнными, разбросанными по разным скамейкам в хаотичном порядке. Я бы смеялась в кулачок и сдерживалась, чтобы не закричать: ой, целуются! А после этого обязательно подошла бы к одной из блестящих белоснежных гладких статуй и села бы на травке прямо перед ней. Надо мной белая прохлада мрамора, подо мной влажная прохлада травы, которая кажется такой зелёной, что немного слепит глаза. Античная любовь на античной статуе. Интересно, о чём она думает, глядя на меня? Понимает ли она, что я невольно вторглась на её территорию? Я попрошу прощения и пообещаю, что долго не потревожу.

Я обойду сад и вернусь к Неве. И пойму, что походка стала уверенней, спина распрямилась, и несу я свои джинсы, будто царскую мантию -- и понимаю, что здесь иначе нельзя. И не потому, что в чужой монастырь, а потому, что в этом монастыре очень хочется слушать его настоятелей. Я бы смотрела на золотые купола где-то вдалеке, и мне кажется, что я слышала бы колокольный перезвон -- тот, который созывал на вечерню. Я пойду медленно вдоль Невы, положив ладонь на прохладный серый камень, пытаясь запомнить это ощущение -- запомнить и увезти с собой. Навсегда. Я пройду мимо седой старушки -- она улыбнётся мне и я куплю у неё целую банку восхитительных солёных грибов. Я их съем потом -- на крыше, благо голубям они не интересны. Я сверну и пойду по маленьким дворикам. По изумительным питерским дворикам. Таким, которых нет больше нигде. Там я буду идти медленно и осторожно, чтобы не потревожить своим вторжением постоянных обитателей. На выходе из одного из них я случайно встречу кларнетиста. Он просто стоит и играет -- что-то такое, от чего хочется смеяться, плакать и обнять его одновременно. У него молодое лицо, но он полностью седой. На затылке у него скручен кокон, на нём белоснежная рубашка и брюки с огромными карманами на коленях. Он закрыл глаза и играет. На минуту кажется, что где-то лежит шляпа, в которую надо обязательно кинуть монетку. Но шляпы там нет.

Я буду ждать темноты, а её нет и нет. И я хлопну себя по лбу: белые ночи же, дура такая! И тогда я немедленно забегу, чтобы купить водки, чёрного хлеба, чеснока и соли. Я вернусь дворами в свою мансарду, залезу на крышу и буду смотреть на громаду Питера -- которая какая угодно, но только не серая, пить холодную водку, заедая её щедрым куском чёрного хлеба, с густо обмазанной чесноком и солью корочкой, кутаться в старый свитер, спасаясь от пронзительного ветра -- несмотря на то, что уже лето; общаться с кошкой и осторожно извлекать слова из холщовой сумки -- чтобы не потерять ни одного.

Я обязательно приеду в Питер. И возьму с собой огромную холщовую сумку.
Tags: зарисовки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 70 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →