Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Селёдка под шубой

С детства я люблю селёдку под шубой. В детстве это был ритуал. Её готовила мама только на праздники: новый год и дни рождения. Но на дни рождения не всегда. На мой готовила. Я ходила и преданно смотрела в глаза: мамочка, пожалуйста, сделай шубу, ну пожалуйста... Майонез был трудно-доставаемым продуктом. Его отхватывали сразу несколько баночек, и он лежал в холодильнике и ждал своего часа. Ведь если его откроешь, он портился. Поэтому надо было срочно использовать. Поэтому только на праздники. Небольшие стеклянные баночки с железной золотистой крышкой. Он был жидкий и немного пах горчицей и какими-то пряностями. Желтоватый. И сразу делали и селёдку и оливье. Селёдка продавалась на развес. Её извлекали из огромных бочек. На её блестящих переливающихся боках виднелись прилипшие горошины чёрного перца и кусочки лаврового листа. Огромная селёдка, пахнущая какими-то неизвестными пряностями и перцем. Мы приносили её домой и разделывали. Для этого на столе расстилалась газета, сверху кусок целлофанового пакета, и на это укладывали селёдку. Попадались селёдки девочки и селёдки мальчики. Из мальчиков извлекались молоки, а из девочек икра. Я очень любила солёные пряные молоки. Они были скользкие, и мама морщилась: как вы едите эту гадость? А мы с папой смеялись и спорили, кому достанутся молоки.

Но до этого надо было соскрести чешую. Чешуя прилипала к пальцам и ножу, и скоро вся кухня была в этой чешуе. Потрясающе, сколько чешуи может быть на одной селёдке. Очищенную, избавленную от молок или икры селёдку, раскладывали плашмя -- надо было вытащить все косточки. Все-все, чтобы ни одной не осталось. Ты же не хочешь, чтобы они застряли у тебя во рту, -- приговаривала мама, делая практически ювелирную работу, -- тогда следи за тем, чтобы ни одной не осталось, даже самой маленькой. Мне это быстро надоедало, и мы договаривались, что она вытащит все косточки, а я за это два часа буду играть на пианино. Честно играть: не собачий вальс и не всякие песенки, а честно учить этюды Черни -- невообразимые этюды Черни, которые игрались в таком темпе, что я, кажется, не успевала думать о том, что я играю. Кучками разбросаны были по листу шестнадцатые и тридцать вторые, ехидно ухмыляясь мне прямо в лицо -- пойди-ка, сыграй! После этюдов Черни можно было приступить к Турецкому маршу -- там тоже шестнадцатые, но не такие злые, не такие ехидные. Я очень хотела учиться в музыкальной школе, но мне всегда было необычайно лень сидеть часами, разучивая эти неподдающиеся мне этюды. Но когда речь шла о селёдке под шубой, я готова была забыть обо всём и: раз и, два и, три и; руки выше, кисти округлые, не сгибать сильней, чем надо, не выпрямлять -- не каменные, не деревянные, живей, ещё живей -- в голове звучал голос Халиды Ядулаевны и я старалась изо всех сил. Неужели они меня победят? Да ни за что!

Два часа на пианино. За это время мама заканчивала удалять косточки из селёдки, в кастрюле охлаждались картошка, морковка, свёкла и яйца и я как раз успевала к кульминации: самой сборке. На это мне было можно только смотреть. Помогать можно было только нарезая и раскладывая в разные мисочки. А мама уже творила. Первым слоем шла селёдка. Крупные лоснящиеся куски покрывали дно красивой глубокой тарелки, в которой и предполагалось её подавать. Мама зорко следила: не таскай, кому сказано! А мне так хотелось кусочек именно с этой тарелки. Они так красиво и аппетитно на ней лежали... Не таскай, кому сказано, -- оглядывалась на меня мама, -- ты хочешь шубу, или нет? Ещё пару раз стащишь и никакой шубы не будет! Не буду больше, -- быстро проглатывала я стащенный кусок и старалась больше туда не смотреть, чтобы не было соблазна. Поверх селёдки шёл лук -- острый, ядрёный. От него щипало в носу и катились слёзы. Мама звала папу его нарезать -- не буду я плакать, вот ещё, -- кокетничала мама. Папа отходил в другой конец кухни, брал огромный острый нож и досточку и, почти в темпе этюдов Черни, резал лук. Совсем скоро вся досточка была заполнена маленькими ядрёными кусочками. Ещё? -- спрашивал папа, не откладывая ножа. Мама оценивала горку и одобрительно кивала: пока хватит. Лук покрывал селёдку полностью, и мама объясняла, что лук это лучший друг селёдки. Его не надо жалеть. Через несколько минут селёдку было совсем не видно -- только белый красивый слой лука. Мама довольно оглядывала творение и доставала картошку. Картошка, сваренная в мундире, ещё горячая, была следующей на очереди.

Картошку мне доверяли почистить. Я подцепляла кожуру ножом и она легко слезала, обнажая желтоватый бок. Не забудь о глазках, -- напоминала мне мама. Я искала глазки, поддевала их остриём ножа и передавала маме очищенную желтоватую картошину. Картошка следующая, потому, что она чуть темнее лука, но светлее всего остального, -- объясняла мама. Картошина за картошиной -- и совсем скоро лука уже не было видно. Только желтоватая рассыпчатая картошка. Картошку мы закупали поздним летом, ранней осенью. На лоджии папа поставил огромный деревянный ящик с крышкой и в неё он ссыпал картошку. Он ездил несколько раз на рынок и привозил её мешками. Мешок за мешком мы наполняли ящик. Чтобы всегда была хорошая картошка -- рассыпчатая и свежая. Кажется, именно в этот ящик я однажды уронила черепаху, которая у нас жила. Но сколько я её ни искала, я никогда её не нашла. Может быть она ночью, незаметно оттуда вылезла, и ушла по своим важным черепашьим делам. А потом забыла дорогу назад. Я целую неделю каждый день проверяла ящик и ворошила в нём картошку. Но черепаха так и не нашлась.

После того, что весь лук был покрыт слоем картошки, наступала очередь яиц: они темнее картошки, но светлее морковки, -- объясняла мама. Как это темнее? Белок же белый совсем, -- удивлялась я. Белок белый, а желток, зато, жёлтый, -- говорила мама, ловко кроша яйца на мелкие кусочки. Яйца я очень любила -- особенно белок. Его я тоже незаметно пыталась стащить. Мама замечала и смеялась: говорю тебе, не будет шубы! Перестань таскать! Я поспешно глотала очередной стащенный кусок и обещала больше никогда, никогда! Моё никогда обычно длилось очень недолго. Именно из-за этого мама предусмотрительно варила много яиц, но мне об этом не говорила. Бело-жёлтое покрывало накрывало картошку, и тогда наступала очередь морковки. Морковку я чистить не любила. Её надо было скрести, кожура не отходила так легко, как у картошки, а собиралась в непонятный комок. Я злилась на морковку и угрожала ей, что не буду её есть ни за что, если она немедленно не начнёт себя хорошо вести. Мама принимала морковку, резала её на тонкие пластины и только после этого на полоски, и вот тогда уже на маленькие кусочки. Ярко-оранжевая праздничная морковка улыбалась из тарелки и всё вокруг казалось летним и солнечным. Как только заканчивали с морковкой, наступала очередь свёклы. Сладковатая свёкла, призванная смягчить ядрёность лука и оттенить солёность селёдки. Свёкла очень нужна, -- объясняла мама, -- чтобы вкус был разнообразней. Чтобы и солёное, и острое и сладкое -- тогда действительно вкусно. Как в жизни -- должно быть понемногу, но всего. Чистить свёклу одно удовольствие -- кожура лопается и отходит если только немного сдавить пальцами, даже нож не нужен.

Я протягивала маме свёклу, мама доставала тёрку, и свёкла падала на тарелку крупными красными хлопьями. Мои и мамины руки были красно-фиолетовые и мы показывали друг другу ладони, чтобы сравнить у кого сильнее. Наперегонки бежали в ванну мыть руки. Мама уступала мне очередь и стояла за спиной: ну, цигель, цигель! Вода становилась красно-фиолетовой и стекала в сток белоснежной раковины. На стенах ванной были нарисованы всякие разные картинки: вот сеньор Помидор, а вот тут графини Вишни, а с той стороны пальмы и под ними то ли лев, то ли тигр. Наш родственник -- художник -- как-то приехал к нам в гости и предложил нарисовать на скучных зелёных стенах яркие рисунки. Чтобы веселее было. Чтобы солнечнее. Нарисовал трафареты и рисовал -- тонкой кисточкой, окуная её в разные баночки с краской. Я помогала. Правда, основная помощь заключалась в не очень сильно мешать. Графини Вишни важно смотрели на меня со стены, покачивая головами. У них были немыслимо тонкие талии, которые подчёркивались длинными платьями в талию с широченными юбками. Голову каждой украшала кокетливая зелёная веточка. Пальма -- огромная пальма с широкими листьями. Она стояла на каком-то небольшом острове, покачиваясь и укрывая от палящего солнца то ли льва, то ли тигра, под ней приютившегося. Было очень здорово мыть руки и воображать как лев и графини тебе кивают и желают хорошего дня. И ты им незаметно в ответ.

Я выбегала из ванной и ждала маму на кухне. Мама возвращалась и доставала из холодильника майонез. Папа открывал майонез моей любимой открывалкой: у неё была толстая деревянная ручка и два зубца: один, чтобы открывать бутылки и банки, второй, длиннее и острый, чтобы открывать консервы. Мама набирала полную столовую ложку майонеза и свёкла переставала быть такой яркой под покрывалом желтоватого майонеза. Ложка за ложкой, ложка за ложкой -- постепенно вся свёкла покрывалась, пахнущим горчицей и какими-то пряностями, майонезом. Мама отступала на шаг, смотрела на своё творение и задавала самый важный вопрос: ну, что скажешь, в этот раз достаточно этого слоя? И я всегда радостно кричала: нет, нет, давай ещё один, чтобы было толстое, вкусное и много селёдки! И всё начиналось по новой.

Каждый год я готовлю селёдку под шубой. Но только по праздникам. И майонез давно есть везде -- любой, какой хочешь; и селёдка давно без косточек... Не так уж и сложно это приготовить. Но я не готовлю. Потому, что шуба только на праздники. И на большие праздники я делаю целых два слоя. Но это действительно очень редко.
Tags: детство, опусы, я
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 58 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →