Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Чай

Ты знаешь, что я никогда не говорю: я тебя люблю. Я не верю в любовь. Я не верю в слова. Любовь это химическая реакция в мозгах. Что-то соединяется с чем-то, пенится, шуршит, вырывается наружу. Да и кто возьмётся дать этому определение? Кто возьмётся утверждать, что знает что это такое? Миф, пшик, иллюзия. Придуманная сказка, придуманная реальность. Ты никогда не говоришь, что ты любишь. Наверное, ты бы мог сказать, если бы это могла я. Но я не могу. А разве надо?

Ты помнишь, в твоей старой машине шумел мотор. Шумел так, что можно было сойти с ума. Шумел так, что казалось, что что-то взрывается. Шумел так, как шумели петарды, которые в моём далёком детстве запускали мальчишки во дворе. Я пугалась и пряталась. Но только поначалу. Потом-то я запускала их вместе с ними. Хулиганка, -- кричали мне соседки и грозили пальцем, -- а ещё девочка! А мы тогда смеялись и разбегались кто куда. Чтобы не поймали. Потом собирались снова и договаривались о том, где мы будем запускать их в следующий раз. Хулиганка, -- говорили мне мои любимые мальчишки, подражая соседке; смешно грозили пальцем и, уже совсем закатываясь от хохота, икая и вытирая слёзы, добавляли, -- а ещё девочка! Почему-то это всегда очень смешило. И меня очень смешило. А ещё девочка, -- повторяла я себе шёпотом, стряхивая с коленок пыль и камушки. А ещё девочка, -- повторяла я себе, расстраиваясь из-за совершенно новой, только что сшитой юбки, которую я случайно испачкала мазутом. Это была не юбка, это была мечта. Три широченных волана, которые развевались в разные стороны, стоило только покружиться. И можно было представлять себя знаменитой балериной в пачке. Если бы не мазут. Но мазут оттёрли. Кажется, бензином. И это юбка-мечта снова стала такой, как прежде.

Я узнавала звук машины издалека. Я слышала его ещё на соседней улице. Кажется, я его слышала даже из другого города. Ты говорил: выезжаю, и я знала, что у меня есть целый час. Целый час, чтобы надеть это платье, потом его снять: ну, правда, мы же не на бал идём, тогда, наверное, вот эти брюки. Нет, они совсем не подходят. Они к другому сюжету, другой жизни, другой улице. Наверное, джинсы. Джинсы подходят ко всему. Джинсы подходят ко мне. Они подходят ко мне -- не мне, а ко мне. Но это слишком буднично, тогда, всё же, платье. Нет, не это -- это маленькое и чёрное, -- такое, которое должно быть в шкафу у каждой уважающей себя женщины. Впрочем, у не уважающей себя, тоже. Но оно обязывает, заставляет, настраивает. Оно диктует настроение. Я не хочу, чтобы диктовали. Я хочу сама. Тогда, наверное, вот это -- фиолетовое. Я его купила давно -- очень давно. Я тебя тогда совсем не знала. Тебя тогда ещё не было. Нет, ты где-то был. Но это где-то было так же далеко, как далеко моё настроение от маленького чёрного платья сегодня. Фиолетовое платье. Легкомысленное и загадочное. Я его купила совершенно случайно. Был дождь, я промокла и забежала в ближайшую лавку.

В лавке сидел пожилой мужчина, опершись на клюку. Он посмотрел на меня, встал и, опираясь на клюку, подошёл к своим разноцветным богатствам, развешанным на вешалки. Оглядел меня с ног до головы, будто пытаясь примерить на меня всё, что у него есть. Будто пытаясь понять, что же я смогу навсегда отсюда забрать. Мне было ничего не нужно. Но он протянул мне нечто фиолетовое на вешалке, и я послушно пошла примерять. Я вышла, чтобы посмотреться в зеркало, а он внимательно смотрел. Ничего не говорил. Только одобрительно кивал. Будто знал что-то такое, что мне никогда не дано узнать. Знал, но не сказал. А платье уже приросло ко мне, и никаких сил не было его снимать. К тому же оно оказалось до смешного дешёвым. Он так и не сказал ни слова. Только на прощание помахал мне рукой и снова сел на свой стул. Снова опёрся на клюку. Снова этот взгляд -- будто стеклянный. И не верится, что это человек. Но я не верю ни в призраков, ни в волшебников. Я слишком взрослая. Но даже мне, слишком взрослой, так и не удалось больше найти этот магазин. Что это было? Наваждение ли? Игра воображения? Иллюзия? Фиолетовое платье. Только его. Уже слышен громыхающий мотор. Тот, который я узнаю даже на соседней планете. На той, на которой, говорят, есть кислород.

Ты стоишь, прислонившись к машине, и ждёшь. Незаметно оглядываешь, но ничего не говоришь. А я, как всегда, не выдерживаю: я же в платье, я же девочка, ну скажи что-нибудь. А ты только спокойно улыбаешься и говоришь, будто только констатируешь факт: в платье, девочка. И мне хочется закричать, хочется, чтобы ты сказал, но я молчу. Я в платье. Я девочка. И мы гуляем до самой ночи. Как тогда -- помнишь? Как тогда, в совсем чужом городе, когда мы оказались на ужасном банкете. Было душно, жарко и столько народа, что невозможно было дышать. Кто-то разговаривал, кто-то чинно смеялся, сложив руки на животе и всячески подчёркивая собственную важность. Мы тогда сбежали. Быстро сбежали. Нашли какой-то бар. Там тогда показывали футбол. И все эти люди, сидящие в баре, были так увлечены футболом, что им было не до нас. Им было ни до кого. У них был футбол. Они бурно кричали ура и заказывали пиво на каждый правильный гол и, точно так же бурно, негодовали на каждый неправильный -- но пиво заказывали всё равно. И это, наверное, правильно. Футбол футболом, а пиво вечное. А ты так подходил к этому бару, что казалось, что ты там сидишь всегда. Вечно. Всегда вот так пьёшь пиво и не обращаешь никакого внимания на болельщиков. Мы были такие спокойные, что не верилось, что мы когда-нибудь сможем ругаться.

Но мы, конечно, можем. Когда мы поругались в первый раз, ты очень расстроился. Сидел на диване, закрыв глаза, казался настолько измученным, что мне стало смешно и стыдно одновременно. Я удивилась: ты чего? Подумаешь, поругались! Ещё миллион раз поругаемся! Ещё сто миллионов. Ты посмотрел неожиданно серьёзно: правда? Правда -- будем ещё ругаться? Много? Конечно! -- обрадовалась я. Ещё очень-очень много раз. Всё время. Постоянно. Иногда ты надо мной смеёшься: одно обещание ты точно выполнила! И это правда. Я его выполнила. Мы ругаемся и я каждый раз заново обещаю, что мы будем это делать ещё очень много раз. Пока не надоест. И мне кажется, что не надоест. Как может надоесть ругаться, право слово? Я не обещаю лишь того, что не смогу выполнить. Я не обещаю того, что не смогу сделать.

Ты никогда не говоришь, что любишь. Никогда. Ты просто садишься, смотришь и спрашиваешь как дела. А мне, которой в этот момент, очень хочется убежать и скрыться -- убежать так далеко, скрыться так глубоко, чтобы никто и никогда не нашёл, -- внезапно хочется рассказать тебе. Рассказать как у меня дела. Рассказать как я сегодня ходила в магазин и видела замечательную пару. Такую, которых и в природе-то не бывает. Они шли и держались за руки. Им около восьмидесяти. Они просто приехали сделать покупки. И он смотрел туда, куда она случайно смотрела и ловил взгляд. А потом, жестом фокусника, хватал что-то с полки -- то ли печенье, то ли шоколад, -- и она улыбалась, и незаметно сжимала его руку, чуть сильнее, чем прежде. Как я. И мне стало грустно и тепло одновременно. Захотелось спрятаться, но кричать. Захотелось прибежать и сказать что-то очень важное, такое важное, которое надо не забыть, такое важное, которое надо хотя бы раз, такое важное, которое: как у тебя сегодня дела, тебе купить чаю? Кажется, твой любимый заканчивается...
Tags: опусы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 23 comments