Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Шестнадцать

Ты помнишь, девочка моя? Боже мой, скажи мне, ты помнишь? Тебе было шестнадцать, и жизнь была полностью кончена. Она была кончена настолько, что даже думать о том, что будет дальше, казалось бессмысленным и безнадёжным. Ты рыдала на улице, прямо на улице, заворачиваясь в шарф - так, что торчали только глаза. И слёзы текли и текли, и казалось, что они никогда не остановятся. Как его звали, девочка моя, ты помнишь? Его все называли Карась. Карась и карась - ничего особенного. Боже мой, девочка моя, боже мой! Как ты плакала - ты помнишь? Он был самый красивый мальчик в классе, да что там в классе - в городе! Хотя тогда, наверное, ты бы сказала, что он самый красивый в мире. А ты - что ты?

Тебе неделю назад сказали, что у тебя минус пять и вообще непонятно как ты что-то видишь, потому что с таким зрением не видно даже столбов. Тебе сказали, что надо обязательно носить очки - обязательно. Тогда не было никаких линз. Да что там линзы - толковых оправ тоже не было. Ты помнишь эту оправу? Квадратная коричневая пластмассовая оправа - на всё лицо. Из-за оправы не было видно не только глаз, но вообще ничего. Она нависала на носу, и ты становилась похожа на Татьяну Яковлевну, старую мымру-географичку. Ей было лет тридцать тогда, что ли? С огромными очками на носу и вечной тоской в душе. Она была чуть младше тебя сейчас. Она ничего не понимала. Она отсадила тебя от Карася, несмотря на то, что ты уже договорилась с Маней поменяться местами. Маня согласилась. Маня всё понимала. Маня - единственная, которая не кричала тебе очкарик и не смеялась, тыкая пальцем. Она даже сказала тогда, что очки тебе идут. Но это было враньё, конечно же. Просто Маня была лучшая подруга, а такие очки никому идти не могут. Никому. Даже самой что ни на есть красавице.

Было очень холодно. И ты куталась в шарф и ревела. Тихо, чтобы никто не услышал. Боже мой, шестнадцать лет! Казалось, что эта любовь никогда не пройдёт. Никогда тебе не станет лучше. Ты всегда будешь ходить, закутавшись в этот дурацкий шарф, и реветь. От слёз запотевали стёкла, и всё было как в тумане. Для чего нужны очки, если всё равно в них ничего не видно? Для чего? Ты добежала до дома и, не раздеваясь, спряталась в своей комнате. "Стояли звери около двери. В них стреляли, они умирали" - помнишь? Было очевидно, что ты и есть те самые звери. В тебя стреляют, тебя убивают. Но никто - даже мама, это не понимает. Она тогда осторожно зашла в комнату, сняла с тебя шарф, сняла пальто: длинное, тяжёлое, тёплое пальто - старомодное и нелепое. Она села рядом и гладила тебя по голове. Какая же ты у меня золотая девочка, - шептала мама, - самая-самая красивая, самая-самая умная, самая-самая замечательная. Ты тогда разозлилась и только бурчала своё: никакая я не красивая, уродина, самая настоящая уродина. И от этого хотелось ещё сильнее плакать, слёзы катились и катились. Мама должна считать меня красивой, она же мама. Она ничего не понимает. И невозможно объяснить - не-воз-мож-но. Как ей объяснить? Всё было просто замечательно, а сегодня, просто так, ни с чего... Так поссориться. Как можно было так поссориться? Конечно, ты во всём виновата. Ты и только ты. Ты - страшная, ужасная дура, к тому же очкарик. Ну как можно такую любить, как?

Мама не понимает, что она любит только потому, что обязана. Она же мама. Мама не понимает, что она думает, что ты красивая, только потому, что она обязана. Она же мама. Никакая ты не умная, никакая ты не красивая. Вы никогда не помиритесь, и ты больше никогда не будешь никого любить. Никогда. И невозможно это объяснить маме. Ей давно не шестнадцать, она и не помнит что такое шестнадцать. Да и вообще - неизвестно было ли ей когда-нибудь шестнадцать. Мамы появляются сразу взрослыми и умными, с папами, которые их любят. А тебя никто не любит. И никогда не будет любить. Боже мой, девочка моя, ты помнишь? Потом, конечно, оказалось, что всё проходит. Несмотря на твёрдое знание, что оно никогда не пройдёт. Потом оказалось, что влюбляться ты будешь ещё сотни раз. И каждый раз горько плакать - так горько, что запотевают стёкла и тогда совсем ничего не видно. Так горько, как плачут тогда, когда всё кончено.

Но оно никогда не кончено. Теперь-то ты это понимаешь, девочка моя? Теперь, когда ты взрослая, умная, солидная и ответственная. Но эти шестнадцать лет - боже мой, эти шестнадцать лет! Что же ты сейчас-то плачешь, девочка моя? Всё же хорошо, правда. Умой лицо, перестань плакать. Ты же знаешь, от этого появляются морщины, портится цвет лица. И глаза утром будут опухшие - ни раскрыть, ни закрыть. Зачем тебе морщины? Всё же хорошо, девочка моя. Ты просто устала. Устать можно даже тогда, когда всё хорошо. Умой лицо холодной водой, обязательно холодной, налей себе бокал вина - успокойся, девочка моя. Это просто неудачный день. Сколько их было, сколько их будет? Не нужны тебе лишние морщины, уже не шестнадцать. Вытри слёзы, всё будет хорошо.

Пожалуйста, кто-нибудь, уберите это дурацкое зеркало.
Tags: зарисовки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments