Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Некуда возвращаться

Я всегда вначале спокойно говорю. Уже, может, не так ласково, но спокойно. Даже если спиной стоит -- всегда спокойно. И в этот раз я тоже спокойно говорю:

- Ну почему столько посуды в раковине? Разве так сложно помыть? Сколько можно курить? Почему пепельница переполнена? Но, главное, неужели выкинуть нельзя -- это же так просто!

Я всё это совершенно спокойно говорю, а он всё стоит спиной и даже не оборачивается, вцепился в раковину, смотрит куда-то в стену, как истукан какой-то. Не в первый же раз, правда. Я знаю его. Он, когда уставший или злой, иногда совсем говорить не хочет. И тогда я уже громче, не то чтобы кричу, просто чуть громче:

- Ну почему ты молчишь? Почему в последнее время ты только молчишь? Ты меня больше не любишь? Я тебе больше не нужна? Ну скажи хоть что-нибудь!

Он разворачивается и смотрит, будто сквозь меня, а глаза у него пустые, такие пустые, какие были только раз -- кажется, давно, но никак не могу вспомнить когда. Помню -- невероятно страшно было тогда. Ещё страшнее становилось от его пустых глаз -- будто рыбьих. Они кажутся стеклянными, почти прозрачными. Он смотрит куда-то сквозь меня и только молчит и молчит. И вот тогда, конечно, я начинаю уже почти кричать. Мне так больно, обидно и плохо, что дыхание перехватывает. И я стараюсь как можно спокойнее, но плохо получается. И я смотрю в эти стеклянные заменители глаз, прозрачные до безобразия, и кричу ему:

- Скажи, наконец, хоть слово! Почему ты перестал со мной говорить, неужели тебе нечего сказать? Тебе всегда было что мне сказать. Вспомни -- мы говорили часами, да что там часами -- сутками -- напролёт. Мы говорили так много, что я забывала, о чём мы говорили. Мы смеялись, что я хочу вспомнить, а не получается. Посмотри на себя. На кого ты похож? Ты не снимал этот свитер, кажется, уже вечность. Ты перестал бриться. Почему ты перестал бриться? Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда ты такой -- щетина ужасно колется, а у меня нежная кожа, у меня потом раздражения на щеках и подбородке. Отвратительные раздражения, похожие на какую-то сыпь. Оно потом всё чешется, я чешу и становится ещё хуже. Хожу вся пятнистая, как долматинец с четвёртого этажа. Неужели тебе всё равно? От тебя, который день, пахнет коньяком, сколько можно пить этот коньяк? Ты не ходил на работу, кажется, сто лет. Что с тобой происходит? Поговори со мной, не мучай меня!

На нём зелёный свитер. Я очень люблю этот свитер. Это я подарила ему этот свитер. Он был рад тогда, как ребёнок -- побежал в ванную, побрился, надел свитер. Вышел такой гордый -- ну как? Смешно было -- что как, когда посреди свитера наклейка -- такая, через весь свитер, на ней, кажется, размер пишут, -- а с рукава свисает этикетка. И я смеялась до слёз, он смотрел на меня и вдруг тоже начал смеяться -- тоже почти до слёз, говорил, что это чепуха и не имеет никакого значения. А потом мы рухнули на ковёр и занялись любовью. Посмотрели вдруг друг на друга и, как по команде, рухнули на ковёр. Он даже свитер снимать не стал -- попытался, потянул, запутался и плюнул. Потом мы лежали на ковре и курили -- и он всё говорил, какой это прекрасный свитер. Было так хорошо, как никогда. Так хорошо не бывает. А теперь он проходит мимо, будто меня нет вовсе; я тяну руки, а он не замечает. Словно я не человек, а тень. Проходит сквозь меня, садится на диван и только снова курит. Сколько можно курить? Раковина переполнена, в доме бардак, а он сидит и только курит и пьёт свой коньяк. И вот тогда я уже кричу изо всех сил:

- Посмотри на меня, поговори со мной, сколько можно!

Он даже не оборачивается. Только обнимает себя за плечи, словно ему очень холодно, будто не согреется уже никогда. И почему-то плачет. У него по-дурацки трясутся плечи, дрожит сигарета, пепел падает прямо на наш любимый, тот самый, ковёр, а я хочу до него докричаться, но уже не верю, что смогу. Тут он резко встаёт и хватает нашу фотографию -- она стоит в красивой рамочке на полке. Бежевая рамочка из ракушек, мы привезли её из Испании. Он тогда издевался надо мной и говорил, что это ужасная безвкусица. Но мне она очень понравилась. Мне понравились эти ракушки -- от них пахло морем, водорослями и слышался звук набегающих волн и шелест песка. Он, конечно же, уступил, мы купили эту рамочку и она стоит у нас на полке, как свидетельство моей безвкусицы. По-моему, очень красивая рамочка. Вместо того, чтобы посмотреть на меня, вот же я стою -- я тут, но нет, он смотрит на эту дурацкую фотографию и вдруг, изо всех сил, швыряет её в стену. И его трясёт, но он, наконец, говорит и я слышу:

- Как ты могла?! Как?! А я?! А как же я?! Что мне теперь делать... как ты могла?

И я хочу подойти, обнять -- я всегда так делаю, -- сказать, что я здесь, что как же хорошо, что он, наконец, заговорил, но я не чувствую его тела, а он всё ёжится и трясётся. Я случайно смотрю в зеркало и меня в нём, почему-то, нет. Я подхожу совсем близко, я всматриваюсь, я должна быть там, в этом зеркале, все всегда там, я должна быть там. Но меня там, всё равно, почему-то, нет. Я хочу сказать -- я здесь; я хочу закричать -- вернись; и вдруг вспоминаю, что некуда возвращаться.
Tags: годно, зарисовки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 84 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →