Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Маки

- Саласпилс, -- говорю я почти засыпая.
- Нет такого города, ты его только что придумала!
- Как это нет, -- я просыпаюсь от неожиданности и смотрю в темноту, -- как это нет, когда я там была.

Больше всего на свете я любила лето. Больше кукол, больше шоколадных конфет, больше жвачки, больше персиков и клубники. Больше всего на свете. Летом папа приводил в порядок наш старенький Москвич, нашего лучшего друга -- Шлёму. Шлёме скармливали новое масло, меняли свечи, проверяли аккумулятор, радиатор, перебирали карбюратор. Летом Шлёме предстояло совершать подвиги. Летом мы грузили в Шлёмин багажник палатку, канистры, консервы, спальные мешки, одежду и отправлялись в путешествие. Мы выезжали на военно-грузинскую дорогу, ехали по страшному серпантину, любовались видами и смотрели в карту. Тем летом мы ехали в Прибалтику.

- Была, -- тянет насмешливо, -- ты хоть что-нибудь помнишь? Ну хоть что-нибудь?

Лето выдалось на удивление приятное. Не слишком жаркое, вечерами даже немного прохладное. Мы ехали и ехали и казалось, что мы никогда не доедем. Кемпинги сменялись лесами, леса кемпингами. Когда тебе семь лет, две недели это очень много. Это так много, что кажется целой жизнью. Целой огромной жизнью, в которой никто, кроме тебя, никогда не ел этого восхитительного варева из тушёнки, картошки, лука и круп, прямо ложкой из котелка, висящего над костром. Никто и никогда до этого не умывался в реке, не спал в спальном мешке, не вылезал из палатки с утра, чтобы выпить обжигающего чая из того же котелка. Никто не драил котелок песком, никого не кусали комары. Ни у кого никогда такого не было. В семь лет это настолько очевидно, как очевидно, что эти две недели в машине -- это почти целая жизнь. Такая, которой до этого ни у кого, включая тебя, не было.

- Так что же ты помнишь? Слушай, тебе самой не жалко немного -- ведь не такая маленькая была, а ничего почти не помнишь.
- Жалко, конечно. Иногда мне вообще кажется, что это было не со мной. Иногда мне кажется, что это была совсем другая жизнь -- с кем-то совсем другим. А потом я вдруг вспоминаю и понимаю, что ни с кем этого больше не могло быть. И даже не потому, что я такая особенная -- хотя, согласись, я особенная, ну соглашайся же уже... Ну вот -- совсем не поэтому. Просто мои картинки в голове они такие... Они очень я -- даже та я, которая сегодня, которая, на мой взгляд, ни капельки не похожа на ту.

В Саласпилсе из-под земли стучит сердце. Бум-бум-бум. Слышно ветер и сердце -- от этого становится жутко, хочется сбежать, спрятаться, закрыть голову руками и так сидеть. Сердце стучит громко и в такт. И кажется, что это твоё собственное сердце стучит из-под земли -- и удивительно так хорошо слышать собственное сердце. Удивительно, что выходя за эти стены, звук прекращается разом и мгновенно -- тихие трели птиц, шелест листьев и травы, оглушительное спокойствие, оглушительная тишина.

- Ты правда помнишь этот звук -- из Саласпилса?
- Помню. Знаешь, мне кажется, я ничего оттуда больше не помню, а как сердце под землёй бьётся -- вот это помню. Мне тогда очень страшно стало, хотя и плохо, наверное, понимала к чему это и что там происходит. Я даже не помню понимала ли я что это и к чему.
- А что ты ещё помнишь?

Мы гуляли по Риге -- по великолепной Риге. Риге, которая казалось какой-то иностранной, чистой, умытой, вежливой и прекрасной. Мы забрели в небольшой ресторанчик в полуподвале. На столах белоснежные скатерти, небольшие вазочки с букетами -- какие-то нежные цветы. По залу гуляют официанты -- чёрные брюки, белые рубашки, бабочки. Мы развернулись и решили пойти поискать чего-нибудь попроще. Следом за нами выбежал швейцар -- в самой настоящей ливрее. "Постойте, куда же вы," -- он бежал за нами так, будто нет ничего важнее, чем вернуть нас в этот уютный полуподвал с белоснежными скатертями на столах, туда, где официанты выглядят как в каком-то французском кино, -- "Не волнуйтесь. Мы обычная столовая, здесь совсем недорого. Оставайтесь -- вам понравится." В полуподвале было прохладно. Крупная кладка прохладных стен, нежные цветы на столе -- создавалось ощущение, что попал в рыцарский роман. Мы решили гулять на все. Мы заказали борщ, второе, десерт и компот. И изумительный рижский хлеб с тмином. Тмин пахнет так, что можно сойти с ума. Рижский хлеб -- тот самый, который можно просто есть вместо первого, второго и даже вместо компота.

- И что -- действительно было вкусно?
- Вот знаешь -- я, конечно, сегодня не помню вкус, но я помню, что тогда мне казалось, что это почти самая вкусная еда в моей жизни. Кажется, мама даже обиделась -- у неё же борщ это коронное. Но мы её утешили: у неё коронное горячий, настоящий борщ, а тут был -- скорее, свекольник. Даже не помню, был ли он горячим или холодным.
- Слушай, так это было дорого -- в конечном итоге?
- Ой, это было так дёшево -- невероятно просто. Несмотря на свои семь лет, даже я понимала насколько это дёшево. Это всё счастье, на нас на всех вместе, стоило, включая компот и какой-то пирог, всего три рубля. Представляешь? Это же вообще не деньги. Даже по тем стандартам, даже с теми зарплатами и прочим. Это совсем не деньги. И так удивительно было -- эти официанты с бабочками, эти вазочки на столах, весь этот антураж -- и всего три рубля. Смешно -- я не помню поразило ли это меня тогда, или я сейчас вспоминаю и меня это поражает сегодняшнюю. Впрочем, какая разница. Я бы и сейчас с удовольствием нашла бы тот ресторанчик и заказала бы там и борщ, и второе -- не помню уже какое, и обязательно компот.
- Ты же не любишь компот -- вообще не любишь.
- Не люблю, правда. А там заказала бы всё равно. Это же другой компот. Это компот из совсем другой жизни.
- И это всё, что ты помнишь о Риге?
- Нет, не всё -- помню какая Рига красивая, помню... Я потом ещё вспомню. Давай дальше.
- А что было дальше?

Дальше мы поехали в Вильнюс. Я смотрела на собор святой Анны, слушала историю о Наполеоне и думала о том, что я его хорошо понимаю. Я бы тоже с удовольствием запаковала бы это ажурное, но, вместе с тем, достаточно строгое великолепие, и увезла с собой. И возила бы за собой всегда -- куда бы ни поехала. Вот было бы здорово -- все с чемоданами, а я со святой Анной.

Мы гуляли по Вильнюсу сутками. Одну из улиц мы особенно любили -- улицу художников. Художники сидели прямо посреди улицы на плетёных стульях-креслах, перед ними стоял мольберты, а позади висели готовые картины. Художники выглядели именно так, как на мой взгляд должны были выглядеть художники: с большими бородами, сверкающими глазами, спутанной шевелюрой, в брюках с пятнами краски...

- Что -- все так выглядели?
- Сейчас мне кажется, что все. Подожди.

Именно в то лето мне купили новое платье. Оно сразу же стало моим самым любимым. Белое короткое платье с огромными маками по всему платью. Перламутровая, гладкая, прохладная пуговичка сзади на шее. Я казалась самóй себе сáмой красивой -- в этом платье, с хвостами до талии, в каких-то невероятных деревянных сабо. Я гордо шла по этой улице художников и мне казалось, что они все должны признать во мне свою. Мне казалось, что нет ничего романтичнее, чем вот так сидеть на улице в такую хорошую погоду, в таком удобном плетёном кресле и писать, творить. Заносить кисть, внимательно смотреть, недовольно морщиться, снова: раз за разом, смешивать краски, снова поднимать кисть, прицеливаться и... Каждый мазок, каждая точка -- они все казались мне чем-то инопланетным. Иногда опускать кисть, садиться глубоко в кресло и закуривать трубку. За спиной одного художника висела картина -- огромное поле с маками. Бородатый рыжий инопланетянин, написавший это поле, внимательно смотрел на меня: "А ну-ка встань рядом!" -- он сказал это так, что невозможно было отказать. Я встала под картиной и почти слилась с ней. Маки на картине на стене плавно переползали на моё платье и мне казалось, что я вся по самую макушку стою в маках. Я засмеялась и подняла руки -- мне хотелось достать до этих маков, свешивающихся отовсюду. "Можно тебя сфотографировать на фоне?" -- бородач не столько спрашивал, сколько утверждал. Он держал в руке трубку, восхитительно пахло табаком и сам он казался мне то ли капитаном Врунгелем, то ли Шерлоком Холмсом. Ни одному из них я не смогла бы отказать. Бородач затянулся, отложил трубку, взял в руки огромный фотоаппарат. Где-то, наверное, есть эта фотография.

Рядом с рыжим воплощением капитана Врунгеля лежал огромный сенбернар. Щёки его свешивались почти до земли, он шумно дышал и смотрел на меня. Во взгляде его читалась скрытая грусть и осознание собственного благородства. Он напоминал английского лорда и очень удачно дополнял своего несколько богемного и несерьёзного хозяина. Сенбернар кивнул мне и я поняла, что он разрешает себя погладить. Я гладила его огромную голову, чесала за ушами и целовала прохладный нос. Художник отложил трубку в сторону: "А ты когда-нибудь каталась на сенбернаре? Он лучше, чем лошадь. Он вообще лучше всех". Я никогда не каталась ни на лошадях, ни, тем более, на сенбернарах. Бородач улыбнулся -- улыбка у него оказалась совсем детской и какой-то застенчивой. Он щёлкнул пальцами и сенбернар немедленно встал. Встал, подошёл ко мне и подставил спину. Я села верхом и мы пошли вдоль улицы. Сенбернар шёл прямо и гордо, а я представляла себя королевой, которая объезжает свои владения. Мы проезжали мимо художников, мимо удивительных картин, мимо удивительных домиков. На брусчатке слышалось цоканье и я верила в то, что это намного лучше, чем лошадь -- это лучше, чем всё на свете.

- А куда ещё вы поехали?
- Много куда. Давай спать, давай уже в следующий раз.
- Давай. Что ты хочешь, чтобы тебе приснилось? Скажи, я тебе пожелаю.
- Пожелай мне, пожалуйста, чтобы мне приснилась девочка -- в белом платье с маками и в каких-то нелепых деревянных сабо.
Tags: зарисовки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 24 comments