Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Неправильные

Это было очень длинное лето. Нас вызывали в школу три раза. Мы сидели за партами, каждый на своём месте, аккуратно сложив руки и мечтая сбежать на море. Елена Константиновна ходила по классу вдоль и поперёк, неуклюже протискивалась между партами к окну, замирала на пару минут, смотрела куда-то. Мы смотрели на её торчащие лопатки и ждали. Она повернулась и начала рассказывать, что теперь мы стали совсем взрослые.

Всё началось с того, что Гарик ослеп. Елена Константиновна всё трясла головой и рассказывала, подбирая слова, что Гарик больше не будет с нами учиться. Теперь он будет в специальной школе, где учатся такие же, как он. Мы совсем не удивились. Может не совсем, но почти не удивились. Только Руслан, как всегда сильно заикаясь, спросил: "с-с-с-со-о-всем с-с-с-со-всем?". А Артур стукнул по парте и попросился выйти.

Все знали, что Гарик сразу родился неправильным. Из-за его неправильности у него было освобождение от этих дурацких уроков физкультуры. Он единственный не переодевался в ужасные синие трусы с белой майкой и не прыгал в яму с песком под окрики Рубена Оганесовича: "разбегайся, ну разбегайся, толкайся, ну что же ты творишь, ты же не прыгаешь, что ты делаешь? Дорогой, ну нельзя же так -- ну прыгни, хоть на тройку". Мы прыгали, а Гарик прятался где-то за углом и неумело курил, отирал пиджаком густые маслянистые слёзы, которые никогда не заканчивались. Оттого казалось, что Гарик всегда плачет. Оттого поначалу дразнили: плакса-вакса, солёная клякса. Гарик не обижался, но как-то раз, когда Руслан подошёл слишком близко и начал: "ппп-ла-ккк-са", просто стукнул его кулаком по голове. Больше никто не дразнил. Тихо не любили и шептались. Взрослые говорили, что это небесная кара его маме, что она то ли ходила не туда, то ли гуляла не там, то ли ещё чего -- мы плохо понимали. Но точно знали, что гарикина мама сделала что-то очень неправильное и за это Гарик тоже получился неправильным. Таким появился. Только Артур -- молчаливый, неуклюжий, толстый Артур дружил с Гариком. Или Гарик с ним -- сложно сказать. Они вместе сидели на скамейке за школой, забираясь на спинку, и молчали. Когда Гарик был рядом, к Артуру не приближались.

В то лето Гарик стал совсем неправильным. Артур бегал к нему домой и выводил его погулять -- как собачку. Гарик держал Артура за руку и там и здесь слышалось: "жених и невеста, тили-тили-тесто". Гарик отирал густые слёзы, похожие на рыбий жир -- жирные и непрозрачные. Они молча шли к морю и там сидели на берегу -- тоже молча. Гарик поворачивал лицо к солнцу, почему-то щурился и улыбался.

В середине июля нас вызвали во второй раз. Елена Константиновна сидела вжавшись в стул и плакала. Она усадила нас за парты, прошла по рядам и гладила каждого по голове. Мы сидели и молчали. Место Гарика было пусто -- только вырезанная на парте буква "Г" напоминала о том, что это именно его место. За эту "Г" вызывали его неправильную маму, директор что-то долго объяснял ей, а Гарик, отирая слёзы пиджаком, сказал, что больше не будет. Артура тоже не было. И было как-то понятно и совсем неудивительно, что Артура нет -- раз Гарика нет, то и Артура нет. Не бывает так, чтобы Артур без Гарика. Зато понятно, что бывает Гарик без Артура. Елена Константиновна сказала, что Артур больше не будет с нами учиться. Артура больше нет. Совсем нет. Раньше был, а теперь нет. Мы плохо понимали, что значит больше нет. Нет, мы знали, что так бывает -- к примеру, мы знали, что иннина бабушка этой весной умерла. Она лежала в гробу, гроб выставили во двор и мы бегали смотреть как она там лежит. Ничего особенного -- просто иннина бабушка. Правда, почему-то, немного жёлтая и очень нарядная -- красная помада, платье, платочек -- будто она сейчас встанет и пойдёт прямо в театр. Мы даже хотели её потрогать, но нам не разрешили. Долго объясняли, что она умерла -- что её больше нет. Руслан прыгал и заикался: "с-с-с-со-о-всем с-с-с-со-всем нет?" Но Артур это совсем не то же самое, что иннина бабушка -- её мы и не знали вовсе, а неуклюжего Артура, хоть и не любили совсем, но знали же -- уже целых два года знали. А теперь -- Артур утонул. И больше не будет с нами учиться. И непонятно, радоваться или плакать. И совсем непонятно, как можно утонуть даже не зайдя в воду. Просто заснул на берегу. И Руслан тогда поднял руку: "он т-т-т-о-ж-ж-же н-н-н-е-п-п-п-равиль-н-н-ый?" А Елена Константиновна посмотрела на него и странно улыбнулась: "что значит -- неправильный?". А мы зашикали на Руслана -- ну какой же дурак, ведь мы все знали, что то, что Гарик просто неправильный -- это секрет. А он взял и вот так почти разболтал. И зашипели на него все, а больше всех шипела Бутя -- ведь именно её бабушка рассказала Буте про неправильную маму и неправильного Гарика.

Руслан дружил с Бутей с самого начала. Бутю звали Лида. Лида Бутылёва. Но все называли её Бутя. А как иначе -- не называть же её Лида, это только взрослых чёрно-белых тёток в телевизоре зовут Лидами, а она совсем на них не похожа. Даже Руслан рядом с ней заикался меньше. Бутя была здоровская. Мы бегали с Бутей через дорогу -- через поле, через шпалы, потихоньку -- по секрету. Узнали бы взрослые, убили бы -- ведь дорога, ещё и рельсы. Но там были самые лучшие одуванчики -- их было миллион, а может даже миллиард. Бутя умела плести венки и каждому плела по венку. У Бути были шёлковые немецкие платья и бабушка, которая кормила нас кизиловым вареньем. Бутя кружилась в своём платье посреди одуванчиков и пела про Арлекина. Одуванчики были везде -- под ногами, в руках, на голове и на платье. Бутя вся была похожа на большой одуванчик. Она была очень смелая. Мы ложились на рельсы, смотрели на облака, но как только слышали гудок, вскакивали, визжали и разбегались кто куда. Бутя ждала до последнего, а потом юркой мышкой соскальзывала с рельс и смеялась -- "трусишки какие!".

В то лето, когда нас позвали в третий раз, мы знали, что что-то случилось. Ходили какие-то слухи, взрослые тихо на кухне говорили что-то страшным шёпотом и нарочито улыбались, когда видели кого-нибудь из нас.

Это было очень длинное лето. В то лето Руслан перестал заикаться. Он прибежал, задыхаясь, весь потный и красный, к бутиной бабушке и сказал, что Бутю раздавил поезд. Так и сказал: "помогите, Бутю раздавил поезд". И заплакал. Бутя не успела соскочить и какой-то крюк на дне одного из вагонов зацепился за её шёлковое -- немецкое, очень качественное, платье.

Елена Константиновна сидела за своим столом, смотрела в пол и говорила непонятные слова. Говорила, что у Бути поломаны все кости -- совершенно все. Что Бутя пока будет только лежать дома, что она в гипсе, что её нельзя видеть, и что это невероятное счастье, что всё так хорошо закончилось. А мы не понимали, что же в этом хорошего. Как же может быть хорошо, когда ты лежишь целыми днями дома и только смотришь в потолок. Даже ненавистная физкультура лучше. Лучше уж прыгать и слушать крики Рубена Оганесовича, чем вот так лежать. И мы все подумали, что Бутя, наверное, тоже неправильная. Наверное, мы это подумали слишком сильно -- Руслан посмотрел на нас на всех и закричал изо всех сил: "сами вы все неправильные, а Бутя правильная!" и куда-то убежал.

В то лето он сидел у Бути часами и рассказывал ей про одуванчики и поезда. Буте очень нравилось слушать про одуванчики и поезда. Руслана к ней пускали. Он прибежал тогда к бутиной бабушке и тихо, зло и очень твёрдо сказал: "пустите, ну пустите -- я больше не заикаюсь, я теперь совсем-совсем правильный".

В то лето Руслан навсегда перестал заикаться.
Tags: годно, зарисовки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 50 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →