Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Второй день

Наверное, это всё осень. Да нет, не наверное -- это точно осень. Просто листья вдруг шелестят иначе и солнце немного иное. Да что ты такое говоришь -- всего-то два дня. Наверное, это просто осень.

Почему ты так хочешь домой? -- шелестят листья Тель-Авива. Они вообще-то разухабистые, эдакие разгильдяи -- не чета иерусалимским. А тут вдруг зашелестели вкрадчиво, заползли шепотком под ногти и требовательно затаились. Я молчу, всё думаю, всё пытаюсь сформулировать. Эй, ты заснула? -- шелестят листья, -- Отвечай что-нибудь! И я хочу ответить, хочу рассказать, хочу выплеснуть это всё -- они поймут, они же, на самом деле, сами всё знают. Просто надо услышать -- именно от меня, так, чтобы вслух, так, чтобы в очередной раз.

Иерусалим всегда говорит разными голосами. Каждый раз по-новому. Всякий раз удивляюсь -- ведь я же уже все голоса знаю, уже все выучила, запомнила наизусть, честное слово -- и не может быть, просто не может быть. Может. И сейчас он говорил на два голоса -- по-иерусалимски эмоционально, перебивая, то улыбаясь, то хохоча; приветствуя в очередной раз. Он говорил голосами двух женщин дивной красоты. Две Алисы. Такие одинаковые и такие разные. Такие близкие и такие далёкие. Восточная красавица-властелин и нежная хрупкая орхидея. Шехерезада и Галатея -- вот они. В них весь Иерусалим. Пророс, отрастил корни, осел -- не выкорчевать. Да и не надо -- впрочем, что это я -- нельзя ни в коем случае. И не объяснить почему нельзя, да и надо ли? Никак не получалось избавиться от ощущения будто на секунду оказалась в стране чудес. Вот сидит Алиса -- она, несомненно, Гусеница. Но я об этом пока не знаю. Ведь я ни за что не смогла бы угадать этот кальян в рыбном ресторане -- этот чудесный кальян, который пах яблоками, летом и чудесами. Впрочем, здесь всегда пахнет чудесами.

Эй, чего ты молчишь? -- шелестит тель-авивская листва, а ей уже подпевают апельсиновые деревья, обосновавшиеся в небольшой деревне на севере. Они, по-апельсиновому, юны и нетерпеливы -- эй, -- звонко окликают они меня, гладя по плечу -- нам тоже интересно, говори же уже! Я скажу, скажу, только подождите, дайте немного времени. Я всё ещё там. Я всё ещё не вернулась. Я всё ещё... А что я, собственно? Что?

- А вдруг я им не понравлюсь? -- волновалась я. Будто девочка перед первым свиданием. -- Ты представляешь, приедем, а они на меня посмотрят, а потом тебе шёпотом, так, чтобы я не слышала, ведь они-то точно замечательные и культурные, не чета мне, вот они тебе скажут шёпотом -- чего-то это тут притащила? Где ты это взяла? Это же ужас ужасный. А потом будет неудобно, ведь я уже здесь и назад хода нет. Может, ну его? Ну чего ты смеёшься, я же серьёзно!

И ходишь, ходишь, гладишь тёплые бугристые стены, прислоняешься щекой. Слушаешь, вдыхаешь. Здравствуй, родной мой, я же сказала, что приеду, я же пообещала. И порыв ветра из ниоткуда, гладит плечи, пробегает по волосам. Вот и поздоровались. Вот и славно. Спасибо тебе.

- Я покажу вам самую красивую лестницу! Я уверена, ты её никогда не видела.

И глаза её загораются и щеки пылают, будто рассказывает самое интимное, самое дорогое, самое, что ни на есть, ценное. То, что невозможно ни продать, ни купить. Ах, Алиса -- как же ты прекрасна. Я не хочу говорить, я хочу только смотреть и слушать. Я потом что-нибудь скажу. Честное слово. Дай мне насмотреться на тебя -- на ту, в которую так влюблён Иерусалим. Я обещаю -- я скажу. Я поглажу камни, я прислонюсь к ним горячей сухой щекой, я вдохну немного в себя. И я скажу. Что угодно. И постараюсь не разочаровать.

- Тебе нравится этот дом? Ты представляешь, здесь же кто-то живёт -- просто живёт. Встаёт по утрам, завтракает, ходит в туалет -- живёт здесь, представляешь?

Ничего нет на свете прекраснее влюблённого человека. Влюблённый двигается иначе, говорит иначе, улыбается иначе. И смеётся -- заразительными колокольчиками. Откуда ты взялась на мою голову? Как же я тебя не знала, как же я тебя пропустила? И этот дом -- я же везде ходила, я же столько видела, это же моё успокоение. Где же он прятался? На полукруглой веранде чинно звенят бокалы, раздаётся смех, возгласы. Кто-то за что-то пьёт. Кто-то здесь просто живёт. В этом доме, сделанном из бугристых светлых тёплых камней. В этом доме, в котором сконцентрировался на мгновение весь Иерусалим. И кажется невозможным уйти отсюда, кажется невероятным, что где-то ещё есть какая-то жизнь. Подождите, листья, подождите, апельсины, я скажу. Я обязательно скажу. Я вдохну это в себя, задержу дыхание, чтобы осталось, чтобы попало в кровь, чтобы пролетело сквозь. Подождите, не торопите меня.

- Слушай, Алиса, -- Алиса смеётся в телефон, а я со страхом думаю о том, что вот сейчас-то уж точно всё. Сейчас точно скажут -- зачем ты сюда это притащила? -- Мы к тебе забежим ненадолго, хочешь?

И телефон искрится-булькает-напевает. А я плыву по течению и думаю о том, что сейчас мне уже почти совсем не страшно. Почти совсем. Вот только самую малость, самую капельку, самый микрон. И отчего-то вспоминается, что обязательно надо встать между ними и загадать желание. Ведь тогда оно точно сбудется. Каким бы оно ни было. Ведь это не просто две Алисы -- это две иерусалимские Алисы. Не может не сбыться. Только бы не забыть. И бесшабашное ощущение всемогущества -- была не была! Ведь не может быть, ведь я... Я сумею, я смогу. Я ещё немного подышу этими камнями. Я ещё немного посмотрю на эти улицы. После этого я... Да я... А что я, собственно?

Эй, мы когда-нибудь дождёмся? -- неожиданно присоединяется соседствующее с апельсинами авокадо. Почему-то авокадо басит, откашливается и просит прощения -- Не созрело пока, и что? Это же не повод, в самом деле.

Подождите, дорогие мои, я сейчас.

В дверном проёме восточная красавица -- Шехерезада, случайно говорящая по-русски. Тысяча ночей перед глазами. На тысяче первой хитринка в глазах -- дивная, волшебная хитринка.

- Ну проходите же уже, наконец-то, что встали? Кофе, выпить, кому что?

И я опять молчу. Я молчу и слушаю. Я молчу и смотрю. Смотреть не насмотреться. Ах, Алиса, откуда ты взялась?

- Мне совсем чуть-чуть -- я за рулём.

Сладко-горький тягучий кофейный ликёр. Именно то, что надо -- вы слышите меня, апельсины? Слышите, листья? Ведь так мало надо. Всего лишь сказку. Но не любую. А вот такую.

Я сижу, затаив дыхание. Я сижу и слушаю. Я сижу и смотрю. Низкий голос, уверенный твёрдый взгляд -- вот ты, неведомый мне пока, ещё один иерусалимский тембр. Спасибо тебе, что я теперь тебя знаю.

Время пролетает бешеным вихрем, неужели уже всё? Неужели назад? Тёплые стены чуть охладились к темноте. Можно расправить плечи и подставить сухие щёки вечерней прохладе.

А чуть позже появляются кальян и Гусеница. Она прямо из сказки, она живая -- её можно потрогать.

- Я никогда здесь не была, удивительно, -- впрочем, наверное, не так уж удивительно. На то он и Иерусалим, чтобы каждый раз словно никогда не видел.
- Правда? Здесь божественная рыба! И ещё вот этот салат.

Запах обжаренного сыра сводит с ума. Как жаль, что мне совершенно не хочется есть. Как хорошо, что на столе лимонад. Освежающий лимонад в кувшине, в котором, на самом дне, виднеются веточки мяты. А вы спрашиваете почему. Я не могу объяснить вам этого. Я могу раскинуть руки, закрыть глаза и дать вам самим увидеть -- ты слышишь меня, авокадо? Слышите меня, листья и апельсины?

Впрочем, это, наверное, осень. Это целый второй день осени. Самой настоящей, тридцатиградусной, всепоглощающей осени. Ну и пусть. Пусть это только осень. А я всё равно поеду в страну чудес ещё. Разве дело в осени?
Tags: Иерусалим, зарисовки, я
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 19 comments