Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Одна судьба

Я не хотела сегодня ничего писать, а потом вспомнила, что у меня был рассказ об одной судьбе, всего одной -- и сегодня это, наверное, единственное, что мне хотелось бы рассказать ещё раз. Этот рассказ был написан шесть лет назад. Некоторые его уже читали. Я не дублирую рассказы в своём журнале, но сегодня дубль -- простите, кто уже читал.

С праздником!

***********

Израиль Исаакович Гуревич был видным красивым парнем. Высокий, широкоплечий, голубоглазый блондин. Какой там Израиль - настоящий Джон. Или Жан. Наверное, можно было бы сказать Иван, если бы не таило это имя нечто такое неуловимо простое. Израиль прекрасно танцевал, пел -- координация была просто отменная. С такой внешностью и такими природными данными, должен был стать актёром -- все прочили замечательную судьбу. Выросший в небольшом провинциальном городке, прекрасно говорящий по-немецки, улыбающийся и жизнерадостный Израиль, отправился покорять Москву. Москва, как ни странно, покорилась сразу -- Израиль поступил в театральный институт: на актерское отделение. Невеста ждала возвращения в городе детства. И тут началась война. Студенты -- все мальчишки, только закончившие первый курс, не знавшие в этой жизни ничего -- все, стройной шеренгой, отправились на фронт.

В первом же бою Израиль был тяжело ранен. Не успев понюхать пороха, не успев повоевать за родину, не успев повзрослеть, он нашел себя, когда очнулся, в немецком концлагере. Отношение немцев ко всем, носящим имя Израиль, было известно. И так родился Игорь Батькович Гуров. Он прекрасно говорил по-немецки - судьба его была решена. Он стал переводчиком.

В восьмидесятых годах приезжали французы, сидевшие с ним в одном лагере. Приезжали благодарить. За то, что своей улыбкой, своей жизнерадостностью, своей твердой уверенностью, спас им жизнь. Что не предавал, что не дрожал за себя -- что поддерживал тогда, когда больше никто поддерживать не мог. Привезли книгу, посвященную ему. Плакали и благодарили. Но это в восьмидесятых.

А тогда, в разгар войны, Израиль Гуревич стал Игорем Гуровым. Да и кто бы мог подумать, что он Израиль? Высокий, широкоплечий, голубоглазый блондин. Истинный Джон -- вернее, Игорь. Чем ближе продвигались советские войска, тем дальше отодвигали концлагеря. Именно поэтому, освобождали их из Западной Германии. Освобождали американские войска. Американцы поместили их в лагерь для освобожденных военнопленных. Это трудно назвать курортом, даже с натяжкой. Но их подлечили, откормили, одели и обули. Выходили они оттуда, насколько это возможно, здоровые, сытые, одетые, обутые. Более того, каждому был вручен чемоданчик -- в нем была сменная одежда, бельё, дополнительная пара обуви. Освободители хотели предоставить освобожденным право выбора. Посему их построили на плацу и прозвучало:

- Кто хочет остаться на западе -- шаг вперёд!

Шаг вперёд сделал только один. Все хотели домой, на родину. В Советский Союз. К родителям и невестам. Игорь тоже хотел, он не делал шага вперёд. Он всего лишь хотел домой. Он не сломался, не потерял жизнерадостности -- он хотел домой. Жизнь начиналась заново. Всех, не сделавших шага вперёд, передали советским оккупационным властям. В советской зоне оккупации всё стало предельно ясно. У них отобрали чемоданчики, отобрали подаренную американцами одежду, переодели в хб/бу. Хб/бу -- застиранные, заштопанные гимнастерки. Снятые с раненых, а иногда и с убитых. Погрузили в товарный поезд и отправили на восток. Мечты попасть домой рухнули. Они все носили каинову печать, все были предателями. Они посмели выжить тогда, когда выжить просто не имели права. А это значит, что выживали они подлостью и предательством. Определили на лесоповал -- их: всех тех, кто последние несколько лет, содержался в условиях, приближенных к содержанию скота.

Но и тут фортуна внезапно улыбнулась. Это потом стало понятно, что это не улыбка, а злая усмешка. Но это потом. Каким-то образом узнали, что Игорь поступал в театральный. В Москве. И поступил. И закончил первый курс. И вот, пожалуйста -- хромовые, начищенные до блеска, сапоги, отутюженная гимнастерка, сверкающая бляха на ремне -- концерты для зеков и мирного населения Северного Урала. Ансамбль песни и пляски ездил по леспромхозам и радовал население. Ох, до чего же Игорь был хорош -- жизнерадостный, красивый, в хромовых, начищенных до блеска, сапогах. Война кончилась всего лишь год или два назад, как же необходимы были эти ансамбли. Танцоры в своих хромовых сапогах вызывали зависть -- они казались устроенными и счастливыми. Таким и показался Игорь человеку, сидящему в зале -- тому, который пройдя всю войну, вернулся на свой родной завод, тому, у которого не было этих хромовых сапог, этой отутюженной гимнастерки. Тот, который встал во время выступления и, указывая пальцем на Игоря, громко и отчетливо произнес -- "этот человек -- предатель!"

Гений всея земли советской не питал слабости ни к судам, ни к следствиям. Из зала Игоря уводил конвой. Он получил дополнительные десять лет. Отбывать их был направлен в шахту -- в Воркуту.

Его спросили через много лет:

-- Чем немецкий концлагерь отличался от советского?

Он задумался... усмехнулся

-- Немецкий был чище.

И трубил бы он от звонка до звонка. И ждали бы родители с невестой все десять лет. Но фортуна барышня капризная. Улыбнулась ещё раз -- умер гений всея земли советской. Сергей Смирнов опубликовал свою знаменитую "Брестскую крепость" и занялся извлечением из лагерей всех тех, кто был несправедливо помечен клеймом "предателя". Родители и невеста вышли на Сергея Смирнова, который сделал всё от него зависящее. Игоря выпустили.

Можно возвращаться домой. Но -- тебе тридцать пять, а жизненного опыта меньше, чем у десятиклассника. Тебе тридцать пять, а у тебя нет ни профессии, ни дома -- ничего. Тебе тридцать пять, из которых почти семнадцать ты провел в застенках. В застенках разной национальности, но одинаковой сути. Тебе тридцать пять, а соседский подросток знает о жизни в разы больше тебя. Но ты жизнелюбив, жизнерадостен и никогда не теряешь надежду. Ты не веришь в чудо -- ты веришь в себя. Игорь поступил на вечернее отделение инженерно-строительного института. Устроился работать чернорабочим на стройку. Закончил институт. Получил должность инженера на этой самой стройке. Получил небольшую квартиру. Женился на той, которая столько лет ждала и верила. Можно вздохнуть и начать жить -- всё страшное позади -- хуже уже быть не может.

Жалко, что так не думала фортуна. Снятие, устранение от власти, Хрущева. Затягивание гаек. Немедленно всплыло предательское прошлое. За этим -- снятие с должности, изгнание из квартиры. У всего есть положительный момент -- в этот раз не посадили.

Тяжелые несколько лет. В какую-то из годовщин победы над Германией, кто-то наверху решил, что с него достаточно. Потихоньку отстали -- дали небольшую квартиру, восстановили на работе. Нет, не инженером. Нельзя сразу инженером: ты поработай, милок, некоторое время чернорабочим, а там поглядим.

Он работал. И доработался до инженера. А потом уже и до начальника треста. Правда, всегда удивлялся, когда им восхищались -- а что такого сделал? И смеялся -- заразительно смеялся. Всегда носил с собой фотоаппарат -- чтобы помнить все мгновения -- ведь живем один раз, а прекрасного так много. И не понимал, почему о нем пишут статьи в Израиле, Франции. Он просто жил. Смеясь. Не отчаиваясь. Никогда не отчаиваясь. Зная, что всё в жизни можно преодолеть -- если ты жив.

Я помню дядю Игоря. Одно из самых светлых детских воспоминаний -- человек, который всегда смеялся. Всегда.
Tags: опусы, чтобы помнили
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 40 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →