November 9th, 2012

хм...

Питер

Я хочу в Питер уже много лет. Мама говорит, что я была в Питере: она отдыхала там, когда мне было минус четыре месяца. Но, почему-то, я очень плохо помню эту поездку. У меня нет объяснения, почему мне хочется именно в Питер. Иногда он мне снится, и я понимаю, что в этот город я бы влюбилась сразу и бесповоротно. Да что там бы -- я и так в него влюблена, даже не видя. Бледный, худой, евроглазый прохожий, -- правильно сказал Шевчук. Я смотрю на фотографии и понимаю, что для того, чтобы в него влюбиться, совсем необязательно там быть. В него можно запросто влюбиться заочно. Есть в нём что-то близкое к Иерусалиму. Хотя и ничего похожего между этими гигантами нет. Я думаю, мне бы там было необычайно уютно. Я бы гуляла вечерами по гулкой брусчатке, смотрела бы на заволакивающееся небо -- которое иногда такое тёмное, что действительно кажется свинцовым. Наверное, в Питере, в отличие от большинства мест на земле, свинцовое небо -- это не штамп. Это реальность. Мистическая и почти сказочная. Сидела бы на поребрике на Невском -- прямо на поребрике, скрестив ноги по-турецки, и смотрела бы на прохожих. Потому, что когда ты в Питере, то бордюра больше нет. Да и кому он нужен -- такой грубый, трудно-пишущийся, бордюр. Ведь это никакой не бордюр -- это самый настоящий поребрик.

Я бы смотрела на прохожих и запоминала. Складывала бы осторожно в холщовую сумку слова, в которые надо это всё поместить -- хотя это и кажется невозможным. Там другие прохожие -- под стать Питеру. Нет, они не имперские, как в Вене; они не шумные и активно жестикулирующие, как в Тель-Авиве; они не такие сумасшедшие, как в Иерусалиме; они точно отличаются от жарких морских одесситов. Они питерцы. Спокойно-аристократические. Такие, которые знают, что такое быть настоящим питерцем. И никому это знание больше не дано. Возьмём, к примеру, вот эту бабушку. Прохудившееся пальто, боты, видавшие на своём веку столько, что им пора писать роман о сто главах, сумка -- кажется, таких уже и не найдёшь нигде. Но как она идёт! Спина прямая, как натянутая струна, шаг уверенный и ровный. Она гордо несёт своё пальто и боты -- несёт так, как несут соболиную шубу; несёт так, как цари носили скипетр и державу. Рука полусогнута, сумка аккуратно висит на локте. Она иногда подходит к парапету и трогает камни, будто вспоминая всё то, что она вместе с ними видела. Она из тех, которые останавливаются рядом со мной: простите, пожалуйста, не будете ли Вы столь любезны, подсказать мне который час -- часы дома забыла. И улыбается -- приветливо, но держит дистанцию. И хочется вскочить, присесть в реверансе и только после этого сказать который час. После этого она благодарит: благодарю покорно, ещё раз простите за беспокойство. И идёт дальше -- я смотрю ей вслед и думаю, что она, наверное, потомок царского рода. И в Питере меня это совсем не удивляет. Право слово, ведь не удивляет же меня в Иерусалиме главный гроб посреди города и местная линия для разговоров с тем, о существовании которого провелось столько дискуссий, что не хватит никакой бумаги -- ни настоящей, ни электронной.
Collapse )