November 10th, 2012

хм...

Селёдка под шубой

С детства я люблю селёдку под шубой. В детстве это был ритуал. Её готовила мама только на праздники: новый год и дни рождения. Но на дни рождения не всегда. На мой готовила. Я ходила и преданно смотрела в глаза: мамочка, пожалуйста, сделай шубу, ну пожалуйста... Майонез был трудно-доставаемым продуктом. Его отхватывали сразу несколько баночек, и он лежал в холодильнике и ждал своего часа. Ведь если его откроешь, он портился. Поэтому надо было срочно использовать. Поэтому только на праздники. Небольшие стеклянные баночки с железной золотистой крышкой. Он был жидкий и немного пах горчицей и какими-то пряностями. Желтоватый. И сразу делали и селёдку и оливье. Селёдка продавалась на развес. Её извлекали из огромных бочек. На её блестящих переливающихся боках виднелись прилипшие горошины чёрного перца и кусочки лаврового листа. Огромная селёдка, пахнущая какими-то неизвестными пряностями и перцем. Мы приносили её домой и разделывали. Для этого на столе расстилалась газета, сверху кусок целлофанового пакета, и на это укладывали селёдку. Попадались селёдки девочки и селёдки мальчики. Из мальчиков извлекались молоки, а из девочек икра. Я очень любила солёные пряные молоки. Они были скользкие, и мама морщилась: как вы едите эту гадость? А мы с папой смеялись и спорили, кому достанутся молоки.

Но до этого надо было соскрести чешую. Чешуя прилипала к пальцам и ножу, и скоро вся кухня была в этой чешуе. Потрясающе, сколько чешуи может быть на одной селёдке. Очищенную, избавленную от молок или икры селёдку, раскладывали плашмя -- надо было вытащить все косточки. Все-все, чтобы ни одной не осталось. Ты же не хочешь, чтобы они застряли у тебя во рту, -- приговаривала мама, делая практически ювелирную работу, -- тогда следи за тем, чтобы ни одной не осталось, даже самой маленькой. Мне это быстро надоедало, и мы договаривались, что она вытащит все косточки, а я за это два часа буду играть на пианино. Честно играть: не собачий вальс и не всякие песенки, а честно учить этюды Черни -- невообразимые этюды Черни, которые игрались в таком темпе, что я, кажется, не успевала думать о том, что я играю. Кучками разбросаны были по листу шестнадцатые и тридцать вторые, ехидно ухмыляясь мне прямо в лицо -- пойди-ка, сыграй! После этюдов Черни можно было приступить к Турецкому маршу -- там тоже шестнадцатые, но не такие злые, не такие ехидные. Я очень хотела учиться в музыкальной школе, но мне всегда было необычайно лень сидеть часами, разучивая эти неподдающиеся мне этюды. Но когда речь шла о селёдке под шубой, я готова была забыть обо всём и: раз и, два и, три и; руки выше, кисти округлые, не сгибать сильней, чем надо, не выпрямлять -- не каменные, не деревянные, живей, ещё живей -- в голове звучал голос Халиды Ядулаевны и я старалась изо всех сил. Неужели они меня победят? Да ни за что!
Collapse )