November 16th, 2012

хохоталки

Война, говорите?

Люди говорят: как это так -- война, а они смеются. Я всегда смеялась когда была война -- нет, ну правда, не плакать же. Но сейчас я тут и мне это выглядит очень драматично и я не смеюсь, а драматизирую и делаю страшные глаза. А мои дома -- они смеются. И правда, не плакать же. И от того, наши беседы выглядят приблизительно так:

Я звоню и с надрывом в голосе интересуюсь:

- Сирены были?
- Были! -- гордо рапортуют мне и слышится смешок.
- Бегали в бомбоубежище?
- У нас его нет.
- Точно, я забыла! Ну тогда вам надо на лестнице сидеть. -- даже я уже всё знаю, начиталась, могу советы давать.
- Подожди с лестницей -- я тебе сейчас всё объясню! Понимаешь, мне тут говорят, что сказали, что надо сидеть на северной стороне. А на северной стороне у нас окно на всю комнату -- а рядом с таким нельзя. А на южной маленькие комнаты и сидеть ужасно неудобно. Кроме того, на южной стороне сидеть вообще нельзя!
- А почему на южной нельзя?
- Ну какая ты тупая -- ракета же с юга летит! Она же не дура на север вдруг сворачивать. Понимаешь, нет? У неё программа -- она летит с юга. Поэтому на южной нельзя. Она именно туда ворвётся.
- Прямо в окно залетит? -- серьёзно интересуюсь я.
- Господи, какая дура! Почему именно в окно? Она стену прошибёт и залетит. -- сквозь смех объясняют мне. Медленно и на пальцах.
- Тогда стоп. Как помогает сидеть на северной стороне? -- я искренне озадачена.
- Потому, что она две стены пробьёт, а третью уже не сможет. Ну какая ты тупая -- я же объясняю! К тому же, нам не помогает. Я же говорю -- у нас там большое окно. А там, где большое окно, сидеть нельзя!
- Не понимаю -- если она с юга летит, какая разница какое окно на севере?
- Она не понимает. Нет, я уже не могу тебе больше объяснять. Что ты прицепилась. Дай я тебе дальше расскажу. Сказали, надо сидеть на лестнице. А до лестницы я всё равно не добегу -- к тому же, говорят, что надо спускаться на этаж ниже. Я пока спущусь, всё разгромят. Нет, я думала, может, в ванне сидеть! Так сказали, что в ванне сидеть нельзя. Я и говорю -- давай в коридоре сидеть.
- Под вешалкой? -- ехидно вставляю я своё слово.
- Под какой вешалкой? У нас нет вешалки -- забыла что ли? И даже если бы была -- какой идиот сидит под вешалкой? Она же упадёт! У нас тумбочка. И ещё зеркало. Под зеркалом, кстати, наверное, тоже сидеть нельзя. Грохнется и будет плохо.
- Что будет плохо? -- я начинаю волноваться.
- Как что? Примета плохая -- когда зеркало бьётся! Прямо ты сегодня какая-то совсем тупая, -- и так смеётся, что даже у меня слёзы льются.
- Я вас убью, -- не выдерживаю я.
- Подожди, дай договорить. Так вот -- получается, что сидеть можно только в коридоре. А если я в туалет захочу? Мне что, из-за этих ракет, позориться в коридоре на старости лет? Я тебя спрашиваю! Подожди, не отвечай. Так вот -- я, наверное, буду в туалете сидеть. Всё время. На всякий случай. А он пусть в коридоре сидит. Сам.
- Я, наверное, сегодня про тебя всё это напишу, -- задумчиво тяну я, сохраняя невозмутимое спокойствие.
- Только попробуй, гадюка -- только попробуй! Чего это про меня писать -- я что, экспонат?

Я всё равно пробую. Потому что -- подумаешь, война. Когда даже вешалки нет. Только сплошная тумбочка. И ещё зеркало. А это, говорят, хорошая примета.