Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Точка невозврата

Это очень сложный для меня текст. Он писался мучительно, он требовал быть написанным, несмотря на моё яростное сопротивление.


Уже много лет я читаю дневники мёртвых людей. Я пытаюсь читать между строк, пытаюсь понять, пытаюсь увидеть -- как это всё происходило. Если бы мне кто-нибудь сказал, что я буду таким заниматься, я бы рассмеялся, честное слово. Глупо как-то получилось. Я думал, поначалу, что это из-за неё. Почему-то из всего спектра эмоций, была только злость. Животная, грубая. Хотелось материться, плеваться, обвинять. Но, наверное, больше всего хотелось понять за что. Нет, я понимаю сегодня, что это не за что, это не назло мне, это так сложилось. Просто жизнь такая. Я наблюдал за тем, как она меняется -- день за днём, минута за минутой, она всё время менялась. Сначала я перестал её узнавать, будто ушла и не вернётся. Сидела, уткнувшись в компьютер, и всё писала, писала. Даже не плакала, кажется. Обсуждала с этими, совершенно чужими людьми, самое важное -- то, что должна была говорить мне. Как жить дальше, что теперь? Что лично мне делать? Ничего, -- пожимала плечами, -- ничего тебе не делать, жить тебе, хорошо жить. И опять отворачивалась, уходила в зыбкую виртуальную реальность, в которой она совсем другая: красивая, здоровая, сильная. Потом начала возвращаться -- понемногу, шаг за шагом. Начала плакать. Страшно признаваться, но когда она в первый раз расплакалась, я обрадовался. Я мог что-то делать -- хотя бы гладить, утешать. Учитывая, что больше я всё равно ничего не мог, мне было очень важно быть хоть как-то полезным. День за днём, неделя за неделей -- она тихо уходила, а я мог только сидеть и говорить. Говорил какие-то глупости, торопился.

Очень хотелось почитать что она пишет. Но она не предлагала, а я не хотел настаивать. Ей, наверное, было важно. И когда всё закончилось, я решил, что не имеет значения. Это всё уже не имеет значения. Теперь можно читать. Но записи оказались скрыты от стороннего глаза. Я пытался подобрать пароль, я пробовал свой день рождения, её, дату нашего знакомства, имя собаки из далёкого детства, бессмысленный набор букв и цифр. Я ничего больше не делал -- только сидел и часами вбивал цифры и буквы в узкое поле. Нет, говорило мне поле, будто издевалось, неправда, не то всё это, не для тебя. Я злился, я кричал, я тряс эту дурацкую машину -- как же может быть так, что она говорила всем тем, кто её вообще не знал, что-то, что не позволено видеть мне -- самому близкому, своему. Мне хотелось верить, что она меня оберегала, что не хотела всего этого выплёскивать на меня. Но я не верил. С маниакальным упорством я пытался и пытался подобрать ключ, жонглировал воспоминаниями, извлекая из них очередную хитрую комбинацию цифр и букв, жонглировал нашей жизнью, понимая, что тем самым превращаю её в пыль. Бесполезную пыль, нужную лишь для того, чтобы извлечь из неё правильный ключ. К самому последнему куску. Я так тогда ничего и не понял. И не смог. Мне казалось тогда, что если я подберу, если прочитаю, сумею понять хоть что-то, то сумею простить себя, её, врачей. Впрочем, уж они-то действительно старались как могли. Почему она?

И тогда мне пришла в голову безумная, на первый взгляд, идея. Она медленно зрела, наливалась соками, набухала внутри, мечтая оказаться на свежем воздухе. И однажды я её выпустил. Да, я не могу подобрать пароль к её дневнику, но есть другие, такие же. Их обладатели умерли, но дневники живут. Они наполнены текстом, содержанием, какими-то смыслами, какими-то мыслями. Ведь, в конце концов, люди не исчезают в один момент -- что-то происходит, что приводит к тому, что человек исчезает. А это значит, что прочитав, что же происходило с ними, я, быть может, пойму что происходило с ней. Я находил всё новые дневники. Сколько же дневников, как оказалось, есть -- тех, за которыми больше никто не стоит. Их обладатели давно в земле, их едят черви (нет, я не верю во всю остальную ерунду -- ничего там нет, ничего, только темнота и черви), а я, украдкой, читаю их жизнь. Живу их жизнь. Иду вместе с ними в театр, расстраиваюсь из-за подгоревшей яичницы и радуюсь тому, что какой-то, совершенно чужой, ребёнок (мы тоже хотели, но всегда было не то; сначала не ко времени, потом не было денег, потом переезд этот, потом... а что потом, ничего, собственно) произносит своё первое слово человеку, которого уже нет. Я жадно читал описания состояния, я наблюдал в режиме реального времени смерть. Вот она намекнула о своей близости. Человек ещё не верит, сопротивляется, старается бодриться и хорохорится. Изо всех сил держится, утешая себя и всех остальных -- прорвёмся, говорит он, сам в это не веря.

Я жадно впитывал. Я наблюдал за тем, как надежда сменялась отчаянием. За ним приходил новый виток надежды. Они ходили по этой спирали, как заведённые. Каждый в своём темпе, каждый своими словами. По одной и той же спирали. Я замирал вместе с ними, отвлекался лишь, чтобы поесть, немного поспать и возвращался к ним. Я не мог остановиться. Постепенно ко мне приходило понимание. Оно то приходило, то уходило. Мне казалось, что ещё немного, ещё одна нить, ещё один кусок мозаики -- и тогда картина сложится полностью. Я давал себе слово тысячу раз на дню -- ещё один кусочек, ещё один виток. И тогда я закрою, прекращу -- и больше не вернусь к этому. Я понимал, что сам, фактически, перестаю жить. Я примерял их
жизни словно пиджаки. Всё топорщилось, всё было не по размеру. Мне необходимо было найти свой размер -- незаметно проскользнуть туда, куда никто больше не в силах. Они вели меня за собой. Иногда неторопливо, монотонно рассказывая; иногда крича, матерясь, рыдая и устраивая прилюдные истерики. Я ловил себя на том, что мне хочется пристыдить, сказать взять себя в руки, не раскисать, надеяться. Тогда я вспоминал, что говорить уже не с кем. Темнота и черви -- вот и всё, что осталось. Я отдавал себя им, не в силах ничего больше сделать. Я отдавал им надежду, сдержанность, собранность, уверенность. Я жил их жизни, не замечая, что забыл о своей. Впрочем, моя тогда меня не устраивала -- любая другая была лучше той, в которой я был стиснут, словно в плотничьих тисках.

Дневники живых мне были не интересны. Я пытался, я честно пытался. Но в них появлялись новые записи: люди что-то делали, переживали, рассказывали о нынешнем. Отчего-то это всё раздражало. Я никак не мог понять почему -- ну почему меня это так раздражает. В одну из ночей, когда я, в очередной раз, не мог заснуть, всё сидел в полудрёме в широком кожаном кресле, смотрел на мигающий экран, я понял чем они меня раздражают. Они не прошли точку невозврата. У них всё впереди. Они будут жить свою жизнь -- кто долгую, кто короче -- будут продолжать ходить в театры и есть по утрам огурцы и крутые яйца и, может статься, они никогда не поймут что это такое -- точка невозврата. Та, после которой нет ничего. Ты ещё жив, ты тоже жаришь на такой же сковородке. Но у тебя есть понимание того, чего у них нет -- это всё ненадолго. Это всё может закончиться внезапно и очень быстро. Ты можешь не успеть дожарить свою чёртову яичницу, упадёт на пол кусок огурца, который уже будет никому не нужен. Впрочем, как и тебе уже будет никто не нужен. Ты, в сущности, никто. Так, ходячая плоть -- думающая, что что-то значит. Что ты, в общем-то, значишь? Кости, вода, мясо -- ни-че-го. Те, которых я читал, это понимали. Не сразу, конечно, но понимали. Приобретя понимание, приобретаешь покой. Удивительно -- это же так просто, как я этого раньше не понимал? Почему, почему мне понадобилось столько времени, чтобы осознать такую простую истину?

Я много лет читаю дневники мёртвых людей. Иногда мне кажется, что меня уже давно нет. Иногда мне кажется, что я отдал им всё, что у меня было. Всё то, что не смог отдать ей. Я простил её, потеряв себя. Проиграв себя тем, кому давно ни до чего нет дела. Я пишу это, скорее, чтобы рассказать. Меня нет. Можно считать, что это такой же дневник -- дневник мёртвого человека. Единственное, что нас отличает, что я всё ещё жарю яичницу и убираю за собой крошки с пола. Но я больше не боюсь. Ничего не боюсь.
Tags: годно, опусы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 134 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →