Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Франция. Люди (часть третья)

Поппи

Поппи вышла к нам навстречу как только мы подъехали к гостинице, протянула руку

-- Добро пожаловать, очень рада. Это же я с тобой разговаривала? -- она улыбалась и смотрела на Ыкла. Ыкл кивнул. -- Французский, английский?
-- Я -- только английский, а он -- ещё и французский, -- смутилась я.

Поначалу Поппи думала, что Ыкл не говорит по-английски и постоянно переходила с французского на английский и обратно. Но в какой-то момент внимательно посмотрела на нас: чего мы мучаемся, давайте я буду говорить только по-английски. Меня это, несомненно, обрадовало; Ыкл немного расстроился, так как пытался использовать любую возможность улучшить свой французский.

-- Проходите, оставьте чемоданы пока в лобби, -- Поппи завела нас в большой дом, похожий на древний замок. -- Комнату я вам сейчас покажу, но, для начала, давайте я покажу вам небольшую гостиную внизу. Вот здесь книги, -- вдоль стен стоят несколько шкафов, доверху заполненных книгами и фотоальбомами, -- Я вам очень советую посмотреть вот эти фотоальбомы, там наша история, жизнь; думаю, вам будет интересно.

Мы поднялись в комнату, начали собираться на ужин. Ыкл всё что-то читал, смотрел

-- Ты знаешь, что её муж был пресс-секретарём Кеннеди? Того самого Кеннеди. Он вообще, оказывается, очень знаменитый человек. Тут альбом о ней, муже и гостинице, почитай потом, очень интересно.
-- Кеннеди? -- изумилась я, пропустив, кажется, всё остальное.
-- Именно так. Наверное, в этих фотоальбомах редкие фотографии. Но это завтра, завтра, -- Ыкл подтолкнул меня к выходу, -- Сегодня у нас ужин, помнишь? Сюрприз, мишлен, личный ужин... Иди уже, иди.

Мы спустились по лестнице и увидели Поппи.

-- Какие вы красивые, -- сдержанно и очень довольно отметила она, -- Вы на ужин, да? У вас заказ на восемь? Не торопитесь, у вас ещё добрых полчаса. Но мой Эммануэль уже там, уже что-то там готовит, так что -- идите на веранду, он за вами поухаживает.

Мы пошли ужинать и после пошли спать. Никаких сил ни на что больше не было. Только краем глаза заметила как Поппи, уже после нашего ужина, гремела на кухне чем-то, заходила, что-то забирала, что-то делала, но я точно не знала что. В этот момент мне хотелось только в кровать.

Утром мы пошли завтракать. Два накрытых стола: один для нас, за другим Поппи с каким-то галантным джентльменом и очаровательной собакой, жалобно смотрящей на стоящие на столе продукты.

-- Только не давайте ей ничего со стола, -- строго предупредила Поппи, но скорее не нас, а собаку, -- А то она ещё щенок, а приучится, уже не отучить. Вот завтрак, -- она указала на стол, на котором стояла плетёная корзинка с круассанами и булочками, масло, мёд, несколько баночек с джемами. -- Вам сварить яиц? Я, вообще-то, готовить не умею. Совсем не умею. Это у нас Эммануэль специализируется. Но яйца сварить даже я могу.

Мы радостно согласились на варёные яйца (не знаю как вам, а для меня варёные яйца с овощами лучший в мире завтрак, лучше которого может быть только завтрак из овощей и яиц-пашот). Поппи удалилась варить яйца, вернулась, очень довольная, через несколько минут.

-- Вот, пожалуйста.

Элегантная, аристократического вида, натянутая спина, благородная седина, несколько тяжёлых крупных колец на руках. Короткая стрижка, по-девичьи завязанный шарфик на шее, женщина без возраста -- от пятидесяти до бесконечности, выбирай что хочешь. Красавица, прекрасно знающая обо всех своих достоинствах и потому изумительно скрывающая любой недостаток. Пока не начали говорить, пока не стала время от времени поправлять непослушную чёлку (элегантным, лёгким движением, словно не рукой, словно ветер быстро пробежал) и не заметила, что не хватает пальца на руке.

Мы доели. Поппи собиралась идти гулять с собакой, но подошла к нам и стала говорить.

-- Эммануэль мой средний сын. Ещё один немного старше него и ещё один младше. Понимаете, я всё хотела девочку. Родила первого сына, радовалась, конечно, но хотела девочку. Что-то там подсчитывала, пересчитывала, стояла на голове, прыгала, кувыркалась, забеременела -- была уверена, что девочка, по всем подсчётам. А родился Эммануэль. Тогда я решила всё, больше не рожаю, хватит. Потом прошло несколько лет и опять так мне захотелось девочку. И опять я что-то подсчитывала, перечитывала, секс только при полной Луне, ровно в полночь, когда ухают совы... Ну, вы понимаете. И ничего. Вообще ничего. Не получалось понести, хоть плачь. Я и решила -- ну и ладно, значит и не надо. А потом -- раз -- поздравляем тебя, Поппи, ты беременна. Очень хотела девочку, но знала, что, наверняка, будет мальчик. Так и получилось. И вот тогда я сказала -- теперь точно всё, лавочка закрыта. А сейчас я думаю -- хорошо, что не получилась девочка. Понимаете, с девочками по-другому надо. Им надо всю себя отдавать. А я на маму очень похожа -- я не могу всю себя, я могу только сдержанно. Я тогда подумала, что девочке со мной плохо было бы. Всё смотрю на Эммануэля и думаю -- вот как мы с ним ругаемся, ужас! Мы просто одинаковые совершенно. Я прибегаю и начинаю: нужно сделать то, нужно сделать это. И знаю заранее что он ответит; он, как всегда -- мама, потом; мама, почему всё я. А я тогда сержусь, он сердится, в общем, -- она нетерпеливо машет кистью, -- с девочкой, наверное, ещё сложнее было бы.

Поппи молчит, думает о чём-то. У меня столько вопросов, но мне неудобно. Ещё мне страшно -- вдруг сейчас скажет: всё, мне пора идти, заболталась я.

-- А потом я влюбилась. Ужас как влюбилась. В своего второго мужа и влюбилась. Мой первый ужасно расстроился, -- она говорит это очень спокойно и немного иронично. Я легко представляю себе расстроенного мужа, -- не понимаю чего это он. Ну что мне было делать, если я влюбилась? По уши, как дурочка. А он ходил расстроенный, кричал. Плохой у нас развод был, очень плохой. Сначала он мне сказал, что денег не даст. Я ему тогда сказала: всё, что нажили вместе, забирай, мне не жалко. Но ведь и я не голая к тебе пришла. Отдай мне то, с чем я пришла. То, что моя мать мне дала, когда я за тебя шла. Это мои деньги, личные, не общие, ты не можешь их мне не отдать. Отдал, конечно. Потом стал про детей говорить -- мол, заберу детей к себе и больше ты их не увидишь, -- она смотрит куда-то в окно, в сад, улыбается и продолжает, -- но это же смешно, честное слово. Двоим уже за двадцать было, попробуй их отдай не отдай, а младший школу тогда заканчивал. Он, кстати, сам выбрал со мной потом поехать. В Америку.

Я вспоминаю как Ыкл вечером почти кричал от восторга, читая брошюру с описанием жизни Поппи.

-- Ты представляешь, -- кричал он, -- тут написано, что в какой-то момент она и он всё бросили и плавали вместе с детьми три года на яхте. Просто плавали. Потрясающе, правда?

Я вспоминаю и никак не могу вспомнить с каким же мужем это было.

-- Как же меня все ругали, как отговаривали. Все мне говорили: ты не понимаешь что делаешь, он же, -- она водит кистью в воздухе, бормочет по-французски, пытаясь вспомнить по-английски, -- бабник, вот! Мне все говорили: он тебя бросит, поиграется и бросит. А я сказала: и что, если бросит, значит так тому и быть. Но сейчас же я влюблена, так влюблена, что мне больше ничего не надо. Для чего мне над собой издеваться, если я люблю его. Чего мне думать о том, что может быть будет, а, может, и нет. Никого не послушала. Собрала все вещи и уехала. И мы переехали в Вашингтон. Мы там хорошо жили. Я вообще-то специализируюсь на истории искусств, мне там очень хорошо было. Мне везде хорошо было, где он был. Но в какой-то момент цены стали просто неприличными, даже для меня. Вот к примеру, ему сказали: абонемент на год в гольф-клуб стоит миллион долларов, но тебя, конечно, мы пустим бесплатно. Ещё бы не пустили бесплатно, он же очень знаменитый был. Бывший пресс-секретарь Кеннеди, между прочим. А я тогда сказала: мы живём не по средствам, это же совершенно другая лига. Нет, я всё могу понять, но миллион долларов в год за то, чтобы катать шары в дырки в земле? Нет, простите, не понимаю, -- она сердито поджимает губы, смотрит в окно, потом на нас и улыбается, -- Тогда я решила, что надо понять, где мы хотим вообще жить. Сама я из Парижа, но мне не хотелось в Париж. А тут мне позвонили и сказали: тут чудесный замок продаётся, тут прохладно, хорошо. Я Францию за что не люблю -- здесь летом умереть можно. Жара невозможная. А мне говорят: ты приезжай сюда, посмотри, тут совсем не так. Тут речка, из-за неё всегда прохладно. Вода в ней, круглый год, десять или пятнадцать градусов. И стоит недорого, и уж точно лучше, чем похожие деньги за забивание шаров в ямы платить. Но я хотела что-то большее. Я хотела здесь сцену сделать, чтобы концерты устраивать или что-то в этом роде. Не получилось с концертами. Понимаете, тут летом действительно лучше, чем в других местах -- прохладно, хорошо. Но тут -- цикады. И это кошмар. Они как начинают трррррр, так и замолкают только под утро. Какой же концерт, когда у них свой концерт, невозможно совершенно. И тогда я решила устроить здесь музей скульптур. Если у вас есть ещё время, вы погуляйте по саду, посмотрите, они там стоят.

Мы переглядываемся и киваем друг другу. Времени, конечно, не очень много, но на это обязательно найдём.

-- Теперь здесь выставка в честь моего второго мужа. Он умер одиннадцать лет назад. Потому что дурак и упрямец. Я ему говорила -- сходи к врачу, а он ни в какую. Ты же знаешь какие мужчины бывают упрямые, ужас, -- она смотрит на меня, а Ыкл смущённо смотрит куда-то в пол, -- Я ему говорила, говорила... У него пустяк был совсем, за пять минут могли вылечить. Сказали стент или что там в сердце вставят и будет как новый. А он всё твердил, что всё прекрасно. В один день взял и умер. Я тогда ужасно сердилась на него. Упрямый, вот же упрямый. Я всё думала что же сделать в его честь. А потом вспомнила как мы мечтали выставки скульптур делать -- решила, что каждый год будет выставка. И музей назвала в его честь. Но ерунда же была, если бы не его упрямство, -- она смотрит куда-то вдаль, сдержанная, элегантная. Ни одной эмоции, только какое-то невероятное спокойствие и уверенность на лице.

-- Слушайте, а вам ужин понравился? -- она оживает и спрашивает так тепло, что понимаешь: не о поваре, о сыне спрашивает.
-- Очень, -- восклицаем мы, -- очень! Передай ему, пожалуйста, что он потрясающий. Мы, когда и если сможем, обязательно ещё раз сюда приедем.
-- У него с детства было хорошее ощущение еды. Иногда я думаю, что он так готовит только потому, что лично я готовила ужасно. И вот, чтобы спастись, он начал готовить. У него в детстве друг был. Так вот он с этим другом и его отцом каждый месяц ходили то в двухзвёздочный, то в трёхзвёздочный рестораны. До сих пор не понимаю как они вообще это всё выдерживали. Для взрослого это отдых, наслаждение, престиж, в конце концов. Но для ребёнка -- сидеть вот так пять часов, ждать очередную порцию, соблюдать формальности, вести себя хорошо. Ужас какой-то. А ему нравилось. Он уже лет в десять начал что-то там готовить. История была как-то, до сих пор помню как я удивилась. Когда ему исполнилось восемнадцать, повела я его в трёхзвёздочный ресторан отпраздновать. Хорошо посидели, все были очень довольны. И вот проходит лет десять, кажется, и как-то раз готовит он божественный десерт. У него вообще все десерты божественные. Я ем, наслаждаюсь, думаю о чём-то, а он вдруг прерывает мои мысли: узнаёшь? спрашивает. Я даже не поняла что я должна узнать. А он немного обиделся и говорит: это же такой же десерт, который подавали в том ресторане, где мы мне восемнадцатилетие праздновали. Представляете? Он там больше, кажется, никогда не был. Запомнил, воссоздал и приготовил -- и всё это через десять лет! -- она поднимает кисть к потолку, лицо у неё удивлённо-девичье, будто девочка, которая впервые увидела настоящего Деда Мороза. -- Уже когда взрослый был, у него четыре друга были и у них договор был. Они каждый год ходили в трёхзвёздочный ресторан и каждый раз кто-то из них платил за всех. И нравилось им всем это, невероятно нравилось.

-- А он где-то учился? -- мне интересно это ещё со вчерашнего вечера.
-- Ну как. Так-то ни в какой школе или что там он не был. Но если он сказал, что всё сам -- лукавит. Он десять лет стажировался в четырёх разных трёхзвёздочных ресторанах. А потом ушёл.

Она рассказывает и я вспоминаю вдруг Эммануэля

-- Вот работать шеф-поваром в трёхзвёздочном ресторане, к примеру. Поначалу это интересно, а потом ужасно скучно. Никакого простора для действий. Все блюда выверены, всегда одно и то же. А как же импровизация? А если я новый овощ нашёл? А если я придумал как сочетать что-то совершенно несочетаемое? Поэтому я ушёл, и теперь тут -- только по заказу. Тогда я могу делать всё, что хочу, никаких ограничений для фантазии.

Поппи продолжает

-- Я когда этот дом купила, его позвала сразу. Он немедленно решил сделать здесь свой ресторан. Такой, где ему никто не говорит что делать, где только он решает. Мне-то что, все довольны, вот и хорошо. А готовит он, на мой взгляд, восхитительно. Но мне нельзя об этом вообще говорить, я вообще, кроме варёных яиц, ничего не умею. Я до сих пор думаю, что именно поэтому он такой получился. Он вообще всё умеет. Веранду вот построил.
-- Да, он вчера сказал, -- я улыбаюсь и уточняю, -- но я не очень поняла на тему мебели. Эммануэль её купил или сделал, или...?
-- Сделал, сам сделал, -- она качает головой, не понимая как можно предположить что-то другое, -- А вот как он её сделал, не знаю. Но вот я смотрю на стол и думаю: взял, наверное, кусок дерева, обрезал его, что-то с ним ещё сделал, что там с деревьями делают. И получился стол. Видите вот эти высокие столы? Это чтобы тем, кто не хочет сидеть, было удобно стоять и пить вино, курить, удовольствие получать. Мы летом тент уберём и будет терраса. Летом люди любят на террасе сидеть. Это сейчас холодно. Мы уберём ёлку, Эммануэль ещё что-нибудь добавит, хорошо будет. Мы вообще-то через неделю закрываемся до марта. Это вам повезло, вы, можно сказать, последние, в последний момент попали.

Поппи смотрит на террасу и мне кажется, что я вижу в её взгляде картинки летней террасы, люди пьют вино, слышится музыка. Впрочем, не музыка, нет -- цикады. Но что ж поделаешь, у всего есть недостатки.

-- У меня пять внуков, представляете -- пять! -- она выставляет вперёд растопыренную ладонь.
-- Эммануэль нам вчера сказал, что у него трое детей, -- улыбаюсь я.
-- Трое! -- она широко раскрывает глаза и надувает щёки, -- Я ему сказала: трое это ничего, но больше не надо! У него старшая девочка. Чудесная девочка, умная, хорошая, но совершенно не знает что хочет от жизни. Вообще не знает. Сегодня она едет в Гималаи, завтра идёт учиться на юриста, послезавтра ещё что-то. И всё время говорит: отстаньте от меня, я думаю! Сколько можно думать? Двадцать два года, а она всё ещё думает.
-- Ну... -- аккуратно начинаю я, -- лично я пошла серьёзно учиться в двадцать три. Так что...
-- Правда? -- Поппи расцветает, но смотрит недоверчиво, -- это хорошо, значит, не всё ещё потеряно. Ведь прекрасная девица, но думает слишком много. Сейчас, правда, у неё одна мысль -- её лошадь.
-- Лошадь? -- хором изумляемся мы.
-- Лошадь, -- усмехается Поппи, -- всё, что она зарабатывает, тратит на эту лошадь. За ней надо ухаживать, кормить, ещё что-то надо. В общем, там много надо, но лично я не знаю что нужно лошади и для чего ей эта лошадь вообще. Но у неё лошадь. Что же вы кофе не пьёте? -- смотрит она на наши пустые чашки, -- кофе себе налейте, кофе хороший. Не как у Эммануэля, но хороший. Вы сейчас обязательно погуляйте по саду, посмотрите на речку -- там очень красиво, вам понравится. Лучше, конечно, весной приезжать, но и сейчас очень хорошо. И в библиотеку загляните. Там редкие снимки Кеннеди и остальных, вы таких нигде больше не увидите.

Мы встаём и идём в библиотеку. Поппи берёт с полки фотоальбом "Франция"

-- Вот смотрите, видите этот снимок -- это Кеннеди с де Голлем. Видите какой здесь де Голль мокрый? Это тогда дождь пошёл. Он этот снимок забраковал и запретил публиковать. Не хотел, чтобы его видели в мокром пальто. А вот это Кеннеди с Джеки. Она потрясающая, как всегда. До чего же невероятная женщина, -- Поппи гладит снимок и улыбается. -- Ну, я пойду, а вы посмотрите обязательно, где вы ещё такое увидите?

Я внимательно смотрю на снимки. Передо мной живая история. Передо мной женщина, муж которой участвовал в создании этой истории. Как такое вообще может быть? Мы идём к реке, смотрим на скульптуры, гуляем, дышим.

-- Как же здесь хорошо, -- выдыхаем мы, останавливаясь перед беседкой, -- Права она была, это лучше, чем шары в ямы катать.

Время идёт, нам пора уезжать и мы возвращаемся, чтобы расплатиться. Сейчас я увижу цену за этот божественный ужин и, кажется, мне придётся продать почку. Или две, думаю я, но ничего не говорю. Поппи протягивает счёт, в котором ужин идёт в отдельной графе: тридцать пять евро с человека, не считая вина. Тридцать пять евро. Личный мишленовский повар на вечер. Сын женщины, второй муж которой был пресс-секретарём Кеннеди. Это не настоящая жизнь, сейчас я моргну и всё исчезнет. Но улыбающаяся Поппи всё ещё смотрит на нас, протягивает нам квитанцию и накидывает жилет на плечи -- я вас провожу.

Мы кладём чемоданы в багажник, мы тянем время, которого уже и так нет.

-- Обязательно приезжайте ещё, -- машет нам Поппи, -- весной или даже летом. Тут очень хорошо, вам понравится.

Нам в Авиньон. Но мне очень хочется верить в то, что я ещё вернусь в это невероятное место.
Tags: годно, зарисовки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 47 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →