Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

То, что ты действительно переезжаешь, начинаешь понимать только тогда, когда начинаешь аккуратно и не очень фасовать всю свою жизнь по безликим белым коробкам. И плевать, что ты пока никуда не едешь, так как паспорта всё ещё не пришли. И плевать, что сумасшедшие бюрократы прислали тебе письмо о том, что курьер с паспортами искал тебя целый день месяц назад в городе А, а ты живёшь в городе Б и крайне затруднительно найти тебя там, где тебя никогда не было. Да, конечно, головой всё понимаешь -- переезжаю. Но всё совершенно ненастоящее, игрушечное, до того момента, когда ты, своими собственными руками, начинаешь по кусочку сортировать свою жизнь и складывать её в безликие коробки.

Коробки глотают вещи одну за другой, ты выдыхаешь, осматриваешься: вот, коробка номер один. В ней спрятана твоя жизнь начала двухтысячных. Все конспекты, какие-то странные листики, непонятные даже тебе, но всё равно любимые и отчего-то важные. Целых четыре года. Полностью уместились в две большие коробки. Ещё одна -- одежда. Забавно, отчего-то казалось, что её даже меньше. Ух ты -- целая коробка. Правда, чести ради, там, в глубине, огромный мешок со всякими разными смешными непарными носками. Это так здорово, когда есть целый мешок непарных носков. Отчего-то становится забавно. Выдыхаешь и продолжаешь. Сюда обувь, сюда бумаги за предыдущие три года, сюда за три года до этого. Рассортировать, наверное, было бы неплохо. Но невозможно. Кладёшь стопку за стопкой. Вот это -- когда чада ещё и на свете не было. Боже мой, этому платью, сейчас-сейчас, да что ж такое. Нет, не может быть. Двадцать один год. Двадцать один год у меня есть это платье. Столько не живут вообще. Чёрное бархатное платье. Ха! Я ведь когда-то в нём полы мыла, боже, до чего ж смешно.

Давным-давно, совсем в другой жизни, Б устроил вечеринку и пригласил всех, до кого только дотянулся. Гости пели, пили, ели, плясали, а потом, один за другим, аккуратно удалялись в тёмную даль, оставив после себя посуду, следы и остатки вина. На самом донышке. Как же он растерянно смотрел на весь бардак. И тогда я, конечно, побежала, набрала воды в ведро, плеснула какого-то средства (на этикетке был обещан изысканный аромат, навсегда, заодно, избавляющий от всякой много-лаповой летающе-ползающей нечисти) и начала мыть полы, кое-как подобрав полы длинного, облегающего, приоткрывающего икры, чёрного бархатного платья. Воротник стоечка и две пуговки сзади. Чёрные, гладкие, глянцевые. Приятные на ощупь. Когда же это было, господи? Не может быть. Неужели действительно восемнадцать лет назад? Нет, пожалуй меньше -- всего семнадцать. А ведь как новое платье-то. И следов не осталось. Нет, не буду его в коробку. Аккуратно повешу в гардеробную коробку, когда привезут. Оно заслужило.

Билет на пражский трамвай. Август две тысячи девятого. Точно! Мы тогда познакомились на конференции и немедленно сбежали пить пиво. Ыкл всё кричал, что знает город вдоль и поперёк, садись, кричал, скорее. А трамвай поехал совсем не туда и я смеялась, издевалась и нервничала одновременно. За окном виднелись коробки советского типа и я всё возмущалась, что не для того я в Праге, чтобы окунуться на двадцать лет назад в Советский Союз. Его уже и нет вообще, а коробки такие же. Будто мне было куда спешить. А потом мы вышли, сели на другой трамвай, доехали до площади -- здесь, именно здесь, стояли танки -- кажется, Ыкл мне это рассказывал. Чёрт, что же за память такая дурацкая. Ничего не помню. Вру! Помню. Мы тогда спустились по ступенькам и попали в какой-то совершенно задрипанный бар. Толстый смешливый бармен с огромными усами пригласил нас сесть за огромный деревянный стол и немедленно принёс две огромные кружки пива. Нарисовал две чёрточки на бирдекеле и удалился. Мы сидели там, кажется, целую вечность. Он приносил нам пиво, рисовал закорючки на бирдекеле и, удовлетворённо крякнув, удалялся. Когда это было? Было вообще или приснилось? Безликая белая коробка проглотила трамвайный билет, будто и не было его вовсе. И Праги не было, и бирдекеля. И неправильного трамвая, наверное, тоже не было.

Коробки возвышаются в гостиной, спальне, комнатах. Кажется, никуда от них не сбежишь. Боже мой, вот это -- это вся моя жизнь. Вот эти надцать коробок вместили всё, что со мной когда-то было, а некоторые проглотили, не поморщившись, даже то, чего, кажется, не было. Дорогая, говорит мне мой голос разума, ты просто не любишь переезжать. Ты потом радуешься, конечно, но всегда что-то оставляешь там, где живёшь. Что-то отрывается. Что-то такое, что никогда больше не вернётся. И никогда такого больше не будет. Будет другое, прекрасное и не очень. Но такого -- такого больше не будет. Оно остаётся здесь -- пылью на полу, крошками в кухонных шкафчиках, пятном на стене. Чадо приклеила гелевую наклейку, наклейка полиняла и на стене осталось нежно-розовое пятно. Оно остаётся здесь -- хочется тебе того или нет. В этих коробках, некоторых ещё не сложенных, но угрожающе возвышающихся, скоро будет вся твоя жизнь. Вся -- от начала и до этой минуты. И на этом эта жизнь, та, которую ты любовно строил, улучшал, конструировал -- закончится. Начнётся совсем другая. Ты пока не знаешь какая и оттого неуютно и боязно.

Ещё одна коробка. Ещё две. Остальное они запакуют. Они это умеют. Они придут и равнодушно соберут твою жизнь, расфасуют её по коробкам, заклеят, надпишут, увезут. Оставив тебе только ощущение наготы. Будто раздели, словно луковицу, сняли все слои. И стоишь ты нагой, посреди пустого пространства и только думаешь -- господи, помоги. Пусть всё будет хорошо. А так-то я сама справлюсь, конечно, со всем остальным. Спасибо тебе заранее, господи, ты, главное, не забудь.
Tags: мимоходом, мысли вслух
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments