Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Дни лета: с первого по четвёртый

Моя чудесная френдесса vinah записывает каждый день этого лета и предложила записывать вместе с ней -- обмениваться летами. Пусть даже короткой строкой, пусть одной. Я не уверена в том, что смогу записывать каждый день, но мне хочется попробовать хотя бы раз в неделю. Я совершенно согласна с её тезисом, что жанр дневника -- редкий жанр. А ведь мы зачитываемся старыми дневниками разных людей. Не то чтобы я считала, что лично мой дневник стоит того, чтобы им зачитываться, но мне кажется интересным попробовать себя в этом жанре. Ни дня без строчки -- как же это тяжело и как приятно. Вдруг понимаешь, что взял на себя некие обязательства, которые желательно выполнить. Никто тебя не заставлял, нет, всё сам. Итак, попробуем.

*******

Мы давно практически не ходим ни в какие магазины. Всё заменил интернет. Одежда, обувь, бытовые мелочи, мебель, да даже продукты -- всё заказывается в сети. Я смотрю на картинку, на которой коробочка с упругой манящей малиной и решаю: в этот раз возьму две, уж очень хорошо выглядит. Потом смешно, конечно, она на этой картинке всегда так выглядит. Но вкусная всё равно. Я люблю малину. В детстве, у бабушки, мы обрывали малину с соседских кустов -- она росла за забором, но тяжёлые ветки просачивались наружу и мы, сидя под забором, набирали целые горсти малины и ели её, пачкаясь с головы до ног. Ведь это даже не воровство -- эти ветки почти общественные, на улице. Значит, малину с них можно есть кому угодно. Дома, в Израиле, малины очень мало и она невероятно дорогая -- не тот климат. Впрочем, это так да не так. Несколько лет назад гостила я у коллеги в центре Америки. Он пригласил меня на вечернее чаепитие и, уже разлив всем чая, а мне, как всегда, кофе, чинно сел за стол. Но не усидел и минуты -- вдруг хлопнул себя по лбу, вскочил, побежал к холодильнику, что-то искал в нём, недовольно крякал, всё спрашивал у жены где же оно, оно то самое, и усиленно моргал, прижимая указательный палец к губам, чтобы она не проболталась раньше времени -- что же это такое оно самое. Нашёл что-то, довольно крякнул, радостно вернулся за стол, неся на вытянутых руках, словно самый ценный груз, белое пластиковое ведёрко. Вот, -- радостно воскликнул и поставил его в центре стола, будто самое ценное что есть на земле. На ведёрке красовалась ажурная надпись "настоящее малиновое варенье". Я бы скользнула взглядом и забыла, не люблю я варенье (кроме, конечно, кизилового, вишнёвого, земляничного, варенья из молодых грецких орехов, и варенья из лепестков роз; но это совсем другая история) кабы не заметила вдруг точно такую же надпись, чуть помельче, на иврите. Бог мой, -- воскликнула я и схватила ведёрко в руки словно диковинного зверя, -- что это? Это, -- засмеялся коллега, -- настоящее израильское малиновое варенье. Я внимательно рассматривала ведёрко -- и действительно, надпись гласила: "малиновое варенье, производитель Израиль, исключительно на экспорт". Килограмм этого варенья, судя по этикетке, стоил в пять раз дешевле стограммовой коробочки малины в Израиле в самый что ни на есть сезон. Я растерянно крутила ведёрко в руках, пытаясь понять как же так -- нам малины не достаётся только потому, что в Америке категорически не хватает малинового варенья? Я не успела обдумать всё это до конца и, уж тем более, не успела озвучить. А всё потому, -- заметил коллега, внимательно наблюдая за моим лицом, -- что в век наших рыночных отношений гораздо проще поесть израильской малины в Америке, такая селяви.

Первый день лета пришёлся на пятницу. Я заказываю продукты по понедельникам: на воскресенье. У меня есть целая неделя, чтобы менять список -- добавлять, убавлять, менять, заменять. Я стараюсь закончить все изменения до пятницы, а в субботу (последний день, когда можно вносить изменения) только просматриваю -- это самый последний момент, самое время посмотреть всё ли на месте. Картинка с малиной была на этой неделе особенно привлекательной. Возьму две, решила я, скоро домой на месяц, там никакой малины нет. Вся на экспортное варенье ушла.

*******

На этой неделе мои студенты писали экзамен. Каждый раз удивляюсь заново -- мне казалось, что тяжело быть студентом: готовиться к экзамену, волноваться, грызть до основания ручки и карандаши, держать всё это в себе, и изо всех сил молиться: господи, только бы экзамен был таким, чтобы оказалось, что я к нему готов и хорошо его напишу. Но оказывается, по эту сторону баррикад тоже, в общем и целом, не просто. Я даже не столько о том, что, несмотря на то, что я официально в декрете, всю последнюю неделю, каждую свободную минуту я отвечала на письма студентов -- они судорожно готовились к экзамену и пытались задавать все вопросы на свете, надеясь, что именно в этот последний момент, именно после того, что я отвечу на самый важный и почти последний вопрос, к ним придёт понимание и озарение. И вот тогда -- тогда всё точно будет хорошо. Но я не столько об этом. На самом деле никакого облегчения после экзамена не наступает. Казалось бы -- уже написал, уже всё, осталось терпеливо ждать результата. Всё. Ничего не изменить. По крайней мере, не в это мгновение. Однако, несмотря на понимание этого факта, студенты продолжают нервничать и пытаются объяснить мне заранее, что они ошиблись, но совершенно случайно.

В феврале, после того, что они написали промежуточный экзамен, я получила достаточно большое количество писем, в котором рассказывалось о том почему, собственно, они точно знают, что оценка будет совсем не той, на которую они рассчитывали. Одно из писем произвело на меня сильное впечатление. Дорогая мадам, писала мне студентка, простите за то, что пишу это, но сдаётся мне, что я плохо написала экзамен. Пишу же я вовсе не потому, что написала его плохо, но для того, чтобы объяснить почему это произошло. Понимаете, дорогая мадам, писала мне студентка с новой строки, всё дело в том, что я живу в очень маленькой квартире и у меня, к тому же, так сложилось, есть соседка. И вот именно сейчас, когда мне надо было готовиться к экзамену, к моей соседке приехали погостить родители. Понимаете, продолжала она, они приехали из другой далёкой страны, с которой большая разница во времени. Поэтому они каждый день встают в пять утра и сразу же начинают готовить еду. И готовят её, не прерываясь ни на что, до десяти утра. Всё это время они невероятно громко разговаривают. Понимаете, дорогая мадам, продолжала она с новой строки, во-первых, это всё невероятно раздражает. Я просила их быть потише и прекратить готовить так часто и так много, но они, чёрт бы их побрал, не унимаются и продолжают каждый день вставать в пять утра, немедленно бежать на кухню и готовить еду до десяти, при этом громко обсуждая всё на свете на непонятном мне языке. Во-вторых, квартира очень маленькая, просто очень, поэтому мне совершенно негде спрятаться, чтобы нормально подготовиться к экзамену. Я ложусь спать в пять утра, готовлюсь изо всех сил, но только я ложусь спать, как они просыпаются и бегут на кухню. Поэтому, дорогая мадам, я очень плохо спала всю эту неделю, а вчера ночью, прямо перед экзаменом, я вообще не спала -- они так кричали, что у меня не получилось заснуть. Как вы понимаете, дорогая мадам, писала она с новой строки большими буквами, в такой ситуации я никак не могла нормально подготовиться к экзамену. А это ведь мой последний год и я и так невероятно напряжена и расстроена. Теперь же я ещё больше расстроена, так как убеждена в том, что плохо написала этот экзамен, ужасно просто. Дорогая мадам, писала она в последней строке, что мне делать, подскажите мне, пожалуйста, что мне теперь делать?! С глубочайшим почтением и уважением.

Я так и не нашла правильных слов и малодушно оставила данный крик души без ответа.

Я очень надеялась, что в этот раз всем удастся выспаться и подготовиться, они придут на экзамен, напишут его одной левой и уйдут домой счастливые с, как говорили в прошлой жизни, чувством глубокого удовлетворения. Но через пятнадцать минут после окончания экзамена я начала получать письма. Много писем.

Дорогая мадам, пишет мне студент, мне хотелось бы обсудить тот кошмар, который сегодня приключился на экзамене. Я невероятно расстроен и совершенно не в состоянии контролировать собственные эмоции. Я был бы очень признателен, если бы вы смогли выделить несколько минут из вашего крайне занятого дня, чтобы поговорить со мной. Просто поговорить. Мне это очень важно. С глубочайшим почтением и уважением.

Дорогая мисс, пишет мне другой, я допустил следующие ошибки на экзамене (я знаю что я их допустил, так как, когда я вышел с экзамена, я немедленно осознал что надо было делать, но, к сожалению, на самом экзамене у меня этого понять не получилось и поэтому я их допустил). Я сейчас перечислю вам их все -- их немного, всего семь. Скажите мне, пожалуйста, дорогая мисс, много ли баллов вы мне снимете за эти ошибки, особенно, учитывая то, что я уже понял как это надо было делать так, чтобы было правильно. И ещё -- раз я уже это понял и, более того, перечисляю вам в письме всё, где ошибся, а в скобках пишу так, как надо было написать, не могли ли бы вы быть столь любезной и вообще не снимать мне баллов за эти ошибки? За другие, если они есть, можете снять -- их я не осознал и не понял (если они вообще есть), а за эти -- можно ли с как-то договориться с вами, чтобы вы считали, что я их вообще не делал? С глубочайшим почтением и уважением (ошибки и их исправления перечислены подробно в конце этого письма).

Их много, они пишут. Им надо поговорить, им надо обсудить, им надо рассказать мне о том, что они умеют значительно лучше. А это так -- ошибка эксперимента. Я, честно говоря, им верю. Но продолжаю малодушно оставлять крики души без ответа. Я совершенно не знаю что сказать.

Мой третий день лета был заполнен перепиской перед экзаменом. Четвёртый же -- чтением писем расстроенных студентов после оного.

*******

Я точно знаю один проект, которым будет заполнено всё моё лето. Дитя. Люди говорят о новорождённых вовсе не потому, что они сумасшедшие родители (иногда и так бывает, но далеко не всегда). И вовсе не потому, что любовь и прочее. Это совсем не от высоких чувств. Это, скорее, азарт. Ребёнок -- это как проект на работе. Но главное отличие заключается в том, что если от проекта можно отдохнуть, можно взять отпуск, можно вообще, если уж на то пошло, взять и уволиться к чёртовой матери, то с ребёнком этот номер не пройдёт. Я всё повторяю Ыклу, работающему над этим проектом на износ -- это не спринт, дорогой мой, это -- марафон. Не надо всё сегодня, лучше понемногу и каждый день. Да-да, -- кивает он мне и немедленно подскакивает с места когда начинает доноситься, как я это называю, кваканье. Вот сейчас посмотрю что там с ней, сменю подгузник, успокою -- и всё, сразу пойду опять дальше работать.

Этим летом у меня несколько проектов, но каждый из них, помимо дитя, конечный. Чести ради, дети -- это тоже конечный проект. Они не перестают быть нашими детьми, но перестают быть детьми. Они басят, они уходят в голубую даль, отвечают односложно на вопросы о делах и сообщают о том, что им как раз надо бежать. Если ты думаешь, -- смеётся мама, -- что после окончания ребёнком аспирантуры за него уже не волнуешься, то спешу тебя разочаровать -- ещё как волнуешься! И между прочим, -- ехидно добавляет она, -- когда я тебя спрашиваю как дела, я надеюсь на что-то более информативное, нежели твоё "нормально", из которого ничего, ну ничего нельзя извлечь. Совершенно никакой информации, просто ноль. Как не стыдно, а?

Мне стыдно, мне очень стыдно. Мамочка, -- быстро отвечаю я, -- мне очень стыдно, у меня всё нормально и мне срочно, прямо сейчас, надо бежать. Но я тебе обязательно перезвоню чуть позже и, честное пионерское, сообщу что-то более информативное. Я так и знала, -- восклицает мама, -- вот так рожай, корми, расти, а потом только и слышишь -- мне надо бежать, подробности позже. Ну беги, -- вздыхает она, -- раз надо. Но я жду твоих подробностей, так и знай!
Tags: зарисовки, я
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 33 comments