Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Дни лета, ещё немного

Дитя начала улыбаться. Правда добиться этой обворожительной улыбки дело совсем не простое. Сначала надо стоять над ней, долго улыбаться, здороваться -- привет тебе, привет! -- ещё улыбаться, говорить какую-то чушь (когда эта чушь становится совершенной чушью, дитя хмурится -- дорогая мама, сообщает она мне молча, что вы несёте!), ещё улыбаться, понять, что больше улыбаться не в состоянии, так как болят все лицевые мышцы, понять, что не улыбаться тоже уже не в состоянии, так как наступил временный паралич мышц, отвечающих за улыбку, отчаяться, почти отказаться от идеи и вот тогда и только тогда -- о, тогда она вдруг дарит самую обворожительную улыбку из всех существующих на земле. Прямо как на картинке -- широкая улыбка и узкие щёлочки глаз. Держите, мама, сообщает она мне, только уже отстаньте и расслабьтесь, а то прямо смотреть жалко!

*******

Каждый раз, когда дитя плачет, я, в глубине души, благодарю господина Ланцберга -- звенящий, будто первая струна, бакштаг, неизменно настраивает её на позитивный лад. Я поняла, что выбор песен, которые я пою, чтобы её успокоить, крайне узок. В детстве мне пел папа. У мамы с пением, прямо скажем, отношения сложные. Папа поёт чудесно, раньше мог петь даже женские партии. Но проблема не в том, что пел папа, а в том что конкретно он пел. Я росла, засыпая под песни о Щорсе и о героическом Алёше, который не дарил девчатам цветы, а вовсе только они ему дарили; я шла рядом с солдатом в серой шинели рядового и вместе с ним била врагов. Чести ради, он их бил не смыкая глаз, а я ровно наоборот. Но это мелочи. В самом крайнем случае, когда и Алёша, и Щорс, и солдат уже прошли, а я всё ещё была недовольна, папа пел про пидманула-пидвела и это окончательно примиряло меня с тяжёлой действительностью.

Я бы, может, и спела бы ей про Алёшу, но я же не папа. У меня должно быть своё, думаю я, отгоняя возникающего в мыслях Щорса. Я пою про бакштаг. Я пою -- пойми, старик, ты безразличен ей давно, пойми, старик, она прощалась не с тобой -- дитя внимательно слушает и успокаивается. Видимо, сочувствует.

*******

Слух младенца -- это поразительная штука. Дитя сладко спит под пылесос, ещё слаще спит под разговоры, крики, гудки автомобилей, щебет птиц и звон посуды. Но просыпается мгновенно от одного конкретного шума: от моей мысли о том, что вот именно сейчас всё сделано, дитя накормлена, посуда в посудомойке, пол помыт, письма написаны, всем ответила, так что теперь -- теперь у меня есть минут сорок спокойно посидеть и даже, может, выпить кофе так, чтобы потом не думать что бы такое залить в рот, чтобы быстренько успокоить все ожоги. И только стоит мне об этом тихо подумать (ей-ей, я думаю очень тихо), как она немедленно просыпается. Мамаша, кричит она, чего расселись, идите же сюда скорее, тут прямо режут, а иногда даже убивают! Идите, мамаша, не медлите! Я горестно вздыхаю, охаю и иду смотреть почему в этот раз режут и как конкретно убивают. Неполадки, как правило, устраняются достаточно быстро, жизнь налаживается, я укладываю её обратно, вспоминаю что надо поставить стирку, почистить обувь, ответить ещё на два письма и просмотреть статью, которую мне прислали на рецензию. Ничего, думаю я, я сейчас всё это быстро сделаю, а потом -- кофе, ура! Я включаю режим, именуемый электровеник, я ставлю стирку так быстро, что меня можно запросто отправлять на соревнования; я чищу обувь со скоростью света, я отвечаю на письма (правда, потом иногда оказывается, что я их не до конца прочитала и ответила вовсе не на то вовсе не тому и вовсе не тогда; иногда же я отвечаю одному и тому же несколько раз, благополучно забыв предыдущие ответы), я смотрю взглядом идиота на статью, я думаю -- это потом; сейчас, всё-таки, кофе; я включаю чайник, насыпаю в чашку кофе, я предвкушаю десять нормальных минут, у меня дрожат руки, когда я наливаю кипяток, я сажусь и думаю: сейчас, именно сейчас, я спокойно попью кофе. И только я это думаю, как немедленно раздаётся крик, сообщающий мне о том, что жизнь кончена. Нет, определённо, я слишком громко думаю.

*******

-- Боже мой, -- восклицаю я, глядя на подрастающие волосы и проявившиеся брови, -- она рыжая! Она же рыжая!
-- И что? -- невозмутимо смотрит на меня Ыкл.
-- Как что?! Как это что?! -- с ужасом смотрю я на него, -- срочно скажи мне кто у нас, у вас, рыжий! А то люди же бог весть что подумают!
-- Значит что подумаю я тебя не интересует? -- ехидно смотрит он на меня.
-- Да при чём тут ты вообще?! Что ты можешь подумать?! А вот что люди подумают, ужас же!

*******

-- Всё, дорогой, -- сообщает мама папе, -- давай разводиться. А то я совсем старая стала, кошмар. А ты себе молодуху найдёшь, счастливо заживёшь.
-- Конечно, -- подхватывает папа, -- давай раз водиться, два водиться, три водиться! Пей лекарства давай!
-- Ну какой дурак, -- вздыхает мама, и смотрит на меня, -- я точно говорю, надо разводиться! Как я с ним вообще живу? А могла бы, между прочим, выйти замуж за миллионера и совсем по другому жить!
-- И где бы ты его встретила? -- серьёзно интересуется папа, -- в троллейбусе?
-- Боже, какой дурак! Всё, разводимся!
-- Мама, погоди, -- вклиниваюсь я, -- вы же уже вчера разводились!
-- Вчера, сегодня, завтра! Я с ним каждый день развожусь!
-- Уже пятьдесят три года как, -- перебивает её папа.

*******

Мы всегда ругаемся навсегда. Я уже как-то писала об этом (бог мой, какой, оказывается, популярностью, может пользоваться зарисовка о том, как люди ругаются). Я думаю: всё, надоел, ухожу, ей-ей, ухожу. Я хожу по дому, меня переполняет гнев, я дуюсь и кажется плююсь огнём. Он сидит расстроенный словно жизнь кончилась, словно всё -- больше ничего не будет. Я мысленно собираю чемоданы, я уже в дверях, я уже почти вышла, вот только никак не могу придумать в каком порядке выносить чемоданы. Я думаю -- какой ужас, как я с ним вообще живу, какая я бедная, какая я несчастная! Потом я сижу, дышу немного и думаю: чего это он сидит будто конец света, словно не ругались вот прямо почти точно так же третьего дня. Потом думаю: вот уйду и на кого тогда злиться буду, кто мне будет Бродского читать, кто будет меня сводить с ума. Скучно же будет, грустно. И я уже почти назад вернулась, уже все чемоданы почти разложила, а он всё ещё сидит -- бука букой. И вовсе не торопится кидаться лобызать стопы и извиняться (как можно! я же был прав, ну скажи, скажи! вот ты не говоришь из чистого упрямства, а я же был прав!). Просто сидит с таким видом, будто небо рухнуло на землю и больше ничего и никогда не будет. Я подхожу, я обнимаю (я думаю: он, конечно, виноват, но невозможно же терпеть эту морду!). Бу! -- говорит он мне, -- бу, -- повторяет он и уже почти смеётся. Ну какой же ты болван, -- смеюсь я. Сама дура, -- ворчливо сообщает он и немедленно хватает, чтобы далеко не ушла. Я, кстати, не договорил, так вот...
Tags: зарисовки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 27 comments