Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Дни лета: 44

День начался с того, что я прочитала о смерти одной из моих любимых френдесс murmele. Я начала читать её журнал шесть лет назад, это так давно, что кажется, будто я читала её записи целую вечность. Поначалу я тихо читала, потом осмелела и начала иногда что-то говорить. Несколько лет назад она начала читать мой журнал и, глупо, но факт, мне было невероятно лестно и приятно. Я очень любила её тексты. И так странно говорить в прошедшем времени, как-то всё никак не могу поверить.

Думая обо всём этом, сидя, оцепенев перед компьютером, я поняла для себя несколько вещей. Во-первых, я привязываюсь к людям даже в виртуальной реальности. Да, мне в сущности всё равно кто стоит за буквами. Если человек говорит, что он шестидесятилетний мужчина, а на деле это четырнадцатилетняя девочка, я не вижу в этом ничего предосудительного. Каждый вправе играть в тот образ, в который ему хочется играть. Главное, чтобы игра была хорошей. Я привязываюсь к образам, к текстам, к человеку за буквами. И смерть в виртуальной реальности нисколько не легче реальной смерти. Впрочем, она и есть реальная -- ведь умирает не лирический герой, как бы нам того не хотелось, но тот, который этого героя создавал. На наших глазах.

Ещё я поняла, поняв что не могу вздохнуть, что мне невероятно страшно. Всё время кажется, что смерть -- это где-то далеко, с кем-то другим, с пожилыми, больными людьми. Это не на расстоянии вытянутой руки и точно не с кем-то, кто практически твоего поколения. Пусть немного старше, но это не настолько значительно, чтобы, боже мой, взять -- и перестать быть. Я задохнулась от страха, я позвонила Ыклу, мне надо было услышать его голос, понять, что он тут, он здесь, он никуда не исчез, не растаял в воздухе, оставив после себя призрачную улыбку. Я начала немного дышать, когда он сказал, что всё нормально и, ничего не спрашивая, но чувствуя спинным мозгом, сказал, что волноваться не о чем -- мы все здесь. Я позвонила родителям, я даже немного поссорилась с мамой. Боже, какое это счастье ссориться -- это жизнь. Потом всегда можно помириться. Ссориться и не думать о том, сколько ещё осталось. Сколько осталось -- всё беру. Дайте мне, пожалуйста, побольше. Мне очень надо. Я очень жадная.

За то время, что я веду журнал, я уже в шестой раз цепенею перед экраном и мучительно пытаюсь осознать как такое может быть. Как? Я же буквально вчера вела длинные беседы с этим человеком, а сегодня его уже нет. Нет, и больше никогда не будет. Не будет бесед, не будет новых рассказов, не будет ничего. Всё кончилось. И мне хочется верить в то, что оно не кончается так просто, но я, к сожалению, не верю. Второй раз за это лето на меня посмотрела смерть. Когда умер В., я всё пыталась найти правильные слова, всё пыталась понять как нужно правильно скорбеть. Я не умею скорбеть правильно, я не умею находить правильные слова, я вообще какая-то неправильная. И надо, наверное, думать о том, кто ушёл, а я эгоистично думаю о себе -- а я, а как же я, почему это всё мне, что я такого сделала, за что? И не нахожу ответов ни на один из этих вопросов. Я говорила тогда с его дочерью. Вернее, я молчала. Мне показалось, что будет значительно лучше, если я буду просто слушать. Она вспоминала интересные истории и мы дружно смеялись. Мы праздновали его жизнь, вместо того, чтобы оплакивать смерть. Я не знаю что правильно, я действительно не знаю, но я точно знаю одно -- когда я умру, мне бы не хотелось, чтобы оплакивали мою смерть, мне бы хотелось, чтобы отпраздновали мою жизнь. Пусть бы все нарядились в красивые одежды и надели самые сумасшедшие туфли на совершенно сумасшедших каблуках. Пусть бы они пошли гулять по городу и гуляли до гула в ногах, до мозолей, а потом присели бы в каком-нибудь симпатичном баре и пили бы горький эль. И смеялись бы, рассказывая обо всех глупостях, которые я когда-либо делала. А я делала много глупостей, очень много. И сделаю, наверное, ещё больше. Дайте мне, пожалуйста, побольше, дайте ещё. Мне очень надо.

Я убирала сегодня дом, я всегда по субботам убираю дом. Когда никого нет, когда весь дом в моём распоряжении, когда тихо, и можно всё делать в том темпе, в котором я в состоянии в этот раз. Опять невыносимо жарко и поэтому я растянула уборку на целый день. Я всё ходила, вытирала пыль и никак не могла перестать думать о том, что мы ничем не отличаемся от пыли. Кто-то провёл невидимым ластиком и нас не стало. В одно мгновение, без всякой подготовки. Сегодня ты был, а потом тебя уже нет. И нет никаких причин этому, это не назло, это не для того, чтобы позлить или сказать -- на тебе; это вообще не про тебя. Ты остался. Ты остался, ты вытираешь пыль, ты пытаешься понять что произошло. И не понимаешь. Потому что понять, наверное, невозможно.

Я помню свои ощущения, когда умерла моя любимая бабушка. Мама позвонила посреди ночи, вырвала меня из липкого сна и тихо выдохнула в трубку, сдерживая слёзы -- всё, бабушка умерла. Я тогда только вернулась от бабушки. Я поехала из Израиля на целый месяц и хотела весь месяц провести с ней. А она всё махала руками: чего ты сидишь со старухой мной, иди гуляй с друзьями! Мне хотелось и не хотелось, но она очень настаивала. Она подходила к шкафу, доставала мне одежду -- на, сегодня надень вот это, тебе невероятно идёт. Она вообще была модницей, говорят, я пошла в неё. Я топталась на месте: бабушка, давай я с тобой останусь, поболтаем, посидим! А она всё выталкивала меня из дома -- нечего со мной, старухой, торчать. Иди, празднуй свою молодость, а то она кончится, а ты всё тут сидишь и пропускаешь собственную жизнь! Я целовала её в щёку и обещала -- я скоро вернусь, и тогда мы точно посидим и поболтаем. Мне было девятнадцать лет, самое время праздновать молодость. Я возвращалась поздно вечером, почти ночью, она ждала меня на кухне -- рассказывай давай, всё рассказывай: про мальчиков, про девочек, про всё рассказывай. И подробно давай, а не как обычно -- всё хорошо, да всё нормально. Я рассказывала и рассказывала, а потом долго слушала. Месяц пролетел как-то очень быстро, столько говорила, а казалось, что ничего не успела сказать. Когда тогда позвонила мама, я поняла, что теперь уже не успею. Тогда я на себя очень сердилась -- за то, что уходила, за то, что не сидела с утра до вечера, за то, что у меня ещё столько всего, а я никогда больше не смогу ей ни о чём рассказать. Я отпросилась с работы, села в автобус и ездила на этом автобусе целый день -- туда и обратно. В автобус заходили люди. Они стояли на остановке, они ждали этот автобус, а я смотрела на них и всё никак не могла понять как они могут куда-то ехать, что-то делать, чего-то хотеть и куда-то торопиться, если её уже нет. Я была максималисткой, всё было чёрно-белым. Не то чтобы я считала, что жизнь несправедлива, но я считала, что в тот момент произошло что-то очень нечестное, меня обманули. Я сердилась на неё -- как она могла так со мной поступить. Потом, через много лет, я узнала, что тогда, когда я приезжала, она собрала все свои силы и была со мной так, как хотела, чтобы я её запомнила. Когда я уехала, она выдохнула и расслабилась.

Я убрала дом, я сделала все дела, я всё думала и думала. Я цепенею, когда смерть где-то рядом. Я цепенею и мне очень страшно и больно. Потом я отхожу и учусь дышать. Потому что я живу свою жизнь и никто, кроме меня, её жить не может. Я не хочу пропускать жить собственную жизнь.
Tags: я
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 51 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →