Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Дни лета: 66 (материнский инстинкт, дитя)

Не то чтобы у меня не было материнского инстинкта. Он, наверное, есть, но он странный. Я бы лукавила, если бы говорила, что полюбила дитя с первого взгляда. То, что это мой ребёнок, не является для меня поводом безоговорочно и сразу полюбить. Ребёнок и ребёнок -- сначала надо присмотреться, понять: может неудачное подсунули, а я потом мучайся всю жизнь. Поначалу мне было ужасно страшно -- совершенно чужой незнакомый человек, что-то требующий: яростно, изо всех сил. Непонятно что с ней делать и как дальше жить. К сожалению, несмотря на то, что ребёнок, в каком-то смысле, напоминает новый гаджет с большим количеством кнопок, к нему не прилагается чётких инструкций. А жаль. Жизнь была бы просто прекрасна, если бы, к примеру, каждому родителю выдавали вместе с ребёнком небольшую пухлую книжку, в которой оговаривались бы все неполадки и способы их починки. Если ваш младенец кричит в ля минор, говорилось бы в ней, то это, без всяких сомнений, означает, что он хочет есть. Накормите его и можете спокойно заниматься своими делами дальше. Если же тональность сменилась на ре минор, то не беспокойтесь, это просто газы и колики. Накапайте себе пятьдесят капель валерьянки, ребёнку две капли из вон той баночки, сцепите зубы и досчитайте до десяти тысяч. Если не помогло, проделайте ещё три итерации. Если всё ещё не помогло, смотрите инструкции в приложении (выпущено десять тысяч экземпляров, больше не переиздавалось).

Поначалу ребёнок напоминает беспомощного полуслепого кутёнка. Он толком не видит, а даже если видит, то не в состоянии сфокусировать взгляд для того, чтобы рассмотреть. Оттого создаётся впечатление, что общения, как такового, нет. Есть небольшое существо, в каком-то смысле чужое и непонятное, всё ещё не ставшее своим. И только через месяц, когда взгляд уже сфокусирован, тогда можно начинать думать о том, досталось ли вам что-то стоящее или всё-таки стоит попытаться сдать назад.

Недавно, совсем недавно, я вдруг поняла, что мне достался невероятно удачный экземпляр. Дитя внимательно смотрит, улыбается, издаёт какие-то звуки, словно пытается поддерживать любую беседу. На любую тему. Лицо её стало каким-то невероятно взрослым и когда я смотрю ей в глаза я забываю, порой, что она всё ещё беспомощный кутёнок. Чуть более взрослый, чем месяц назад. Она радуется моему приближению, реагирует на мой голос, она не просто так кричит, но действительно зовёт и замолкает когда я, наконец, подхожу. Только смотрит с удивлением: что же вы, мамаша, так долго шли, я тут вся извелась уже! Она смотрит и выглядит настоящим взрослым человеком, что само по себе невероятно удивительно. Я беру её на руки спиной к себе и вдруг вижу её маленький затылок. Этот затылок возвращает меня в реальность -- бог мой, удивляюсь я, какая она маленькая, как так может быть, что спереди уже взрослая, а сзади такой ребёнок. От неё сладко пахнет чем-то таким, что я не берусь описать словами. Я тихо целую её затылок (чтобы не заметила и не возгордилась) и всё думаю о том, как она мне сейчас нравится, какая она удачная и как мне повезло, что именно она моя. Именно эта и никакая другая. Другие, думаю я, даже близко не такие удачные. Я всё крепче прижимаюсь щекой к её затылку, незаметно целую -- моя, совершенно моя, правильная, такая, как надо.

У неё тёмно-голубые глаза и откуда-то всплывает: девочка моя синеглазая, без тебя мне не прожить и дня! Я пою, насмехаясь над самой собой, потом неожиданно вспоминаю дополнительные слова данного шедевра -- про мини-юбку и прочее, инстинктивно прижимаю её крепче и всё думаю о том, что ни за что не буду запрещать ей ходить так, как ей хочется, но спать, кажется, пока она там себе ходит, как хочется, не буду тоже. И это теперь навсегда. И теперь дважды не спать -- чадо наденет своё мини, или что там ещё, что лишит меня сна, значительно раньше, и больше я никогда не засну. Но чадо далеко, она разговаривает со мной по скайпу, рассказывает мне подробно про все свои дела, не планирует пока никуда уходить, а напротив всё ещё страстно желает проводить свои каникулы с обоими родителями. Но это, конечно, пройдёт, думаю я и тихо вздыхаю, но не показываю вида. Да, дорогая, продолжай рассказывать, выныриваю я из своих мыслей и улыбаюсь.

После ванны дитя лежит у меня на руках и дремлет. Она вся на мне, она стонет, вздыхает, сосёт палец, наконец успокаивается и мирно засыпает. Мне же остаётся сидеть неподвижно и только охранять её сон. Это отдельная личность, отдельная единица, но сейчас она временно беспомощна, ей очень временно необходима я, полностью. Она доверяет мне, тихо засыпает у меня на руках и немного сопит. Уже совсем скоро она будет не только ходить, но бегать, ей не захочется больше спать у меня на руках, она будет отвечать загадочными телеграфными фразами, но пока... пока она спит на мне и это невероятно сильное ощущение. Я всё смотрю на неё пока она спит, уткнувшись мне в плечо, вытянувшись на мне, расслабившись, и думаю, немного задыхаясь от счастья -- моя, вся моя, никому не отдам. Мне хочется прижать её покрепче, но мне страшно потревожить её сон, потому я сижу неподвижно, только время от времени глажу голову, начинающую покрываться рыжеватой копной.

Дитя, как и чадо в этом возрасте, обладает потрясающей способностью к кооперации. Она словно чувствует как ненавистны мне очереди и ожидания и помогает как может. В очереди на кассу перед нами несколько человек. Они стоят, переминаясь с ноги на ногу, неторопливый кассир ведёт задушевные беседы практически с каждым, оттого очередь движется медленно и кажется, что это никогда не кончится. Мы стоим терпеливо за приятным господином, лет сорока. Я устала ждать, мне хочется выйти, но эта очередь, она всё не кончается. Я уже раздумываю над тем, чтобы положить всё назад и вернуться когда-нибудь потом, я даже начинаю объяснять всё это дитяти, как вдруг уголки её губ ползут вниз и она разражается самым несчастным, из всех имеющихся в её репертуаре, плачем. Она громко возмущается и горько плачет одновременно. Господин поворачивается ко мне, приветливо улыбается: проходите, я подожду. Мне неловко, я пытаюсь отказываться, всё говорю, что мы, конечно, подождём, нам совсем не сложно, но господин настаивает, дитя рыдает всё горше, а мы, наконец, оказываемся у кассы. Приветливый кассир быстро оценивает ситуацию и отпускает нас так быстро, как только может. Я всё утешаю дитя, сообщаю ей, что всё не так ужасно, что сейчас мы продолжим свой путь, но возмущение всё нарастает. Я расплачиваюсь, мы выходим из магазина, поблагодарив господина ещё раз, мы останавливаемся на тротуаре и, словно по невидимой команде, дитя немедленно замолкает и даже, кажется немного ехидно, улыбается. Актриса, -- смеюсь я, глядя на неё, но она ничуть не смущается, только продолжает издавать звуки, словно говоря: вы, мамаша, мне благодарны должны быть в это мгновение! Я благодарна, этого не отнять, мы наконец вышли на волю и теперь можно делать всё, что угодно.

Нечто похожее было когда чаду было почти столько же. Мы тогда улетали из Израиля назад в Принстон, на паспортном контроле была огромная очередь, которой, казалось, не было ни конца, ни края. Я держала чадо на руках, она мирно сопела, как вдруг, без всякой видимой причины, начала громко возмущаться. Так громко и так горько, как умеет только она. Люди в очереди оборачивались и всё проталкивали меня вперёд. Очередь расступилась, словно море когда-то, и мы пошли прямо по суху, минуя все живые преграды. Проходите же скорее, -- подталкивали меня люди и улыбались, сообщали следующим, -- пропустите их, она с ребёнком, ребёнок плачет! Ребёнок старался соответствовать данному описанию и рыдал изо всех своих детских сил. Мы дошли до будки с пограничниками, те быстро оглядели нас с ног до головы, сверились с паспортами. А вы не могли бы успокоить её на секунду, -- смущаясь, попросил меня пограничник, -- мне бы с паспортом сличить. Я сообщила чаду, что надо немедленно успокоиться хотя бы на секунду, иначе нас никуда не пропустят, так и будем стоять тут до скончания дней. Чадо всхлипнула и замолчала на мгновение. Этого мгновения было достаточно, пограничник довольно кивнул, пропуская нас, чадо же начала рыдать пуще прежнего. Мы прошли дальше, сквозь турникет, оказались на нейтральной территории и тогда чадо немедленно успокоилась, словно и не рыдала вовсе. За одну секунду произошло чудесное преображение, она прижалась к моему плечу, всхлипнула ещё раз для порядка, но больше не рыдала, а лишь ехидно улыбалась, мол, скажи мне спасибо, без меня всё ещё так и стояла бы в этом ужасе. И правда, мы прошли так быстро, словно не было никакой очереди, словно мы были там совершенно одни, за что я её немедленно поблагодарила.

Дитя кооперируется везде и всюду, начинает вовремя рыдать, настолько вовремя, что люди, мирно стоящие в очереди, пугаются нас, пропускают нас (нет, не пропускают! настаивают на том, чтобы мы прошли, подталкивая и уговаривая) и мы проходим по этим морям аки по суху. При этом она терпеливо и спокойно дожидается когда же я закончу получать удовольствие от своего кофе со льдом, лишь под самый конец аккуратно сообщает, что пора бы обратить взор и на неё, так как терпение не бесконечное. Я, конечно же, обращаю, не только потому, что невероятно благодарна, но и потому, что она мне теперь так нравится, как только может нравиться удачный ребёнок -- мой, совершенно мой. Наверное, это и есть тот самый материнский инстинкт, думаю я, но потом сомневаюсь -- нет, это только лишь потому, что она, объективно, очень удачная.
Tags: жизнь, я
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 37 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →