Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Дни лета: 73-82

Лето убегает сквозь пальцы словно струйка песка, медленно, но верно. Как-то поначалу всё шло очень медленно, а потом начало лететь с такой скоростью, что не успела заметить как оно почти прошло.

Две недели назад было ровно девять лет с тех пор, как я познакомилась с Ыклом. Он-то утверждает, что нас познакомили задолго до этого, но я этого совсем не помню, посему, с моей точки зрения, мы знакомы девять лет, если точнее уже девять августов. Я, конечно, написала ему в тот день, мол, поздравляю тебя, дорогой, с тем, что за столько лет я тебя не прибила, не убила, ты всё ещё жив, здоров и даже относительно упитан. Также поздравила его с тем, что я всё ещё от него не ушла -- это величайшее достижение, написала я, ты не можешь не оценить. На всё это он мне незамедлительно ответил, что, в свою очередь, тоже поздравляет меня с тем, что он всё ещё меня не прибил. Я было хотела надуться, но вздохнула и подумала, что и меня выдержать задача не из лёгких.

Я помню как мы познакомились, как сбежали с конференции и пошли пить пиво.

Был август, было тепло и приятно, вокруг сплошная Прага с её пивными ароматами и сидеть на конференции не хотелось, а хотелось завалиться в какой-нибудь полуподвал и пить пиво. Такой, в который если и забредают туристы, то исключительно случайно. Мы сели в трамвай и поехали. Ты точно знаешь, что нам нужен именно этот трамвай? -- с подозрением спросила я тогда, на что он утвердительно кивнул. Мы проехали несколько остановок, пейзаж становился всё более урбанистическим, ничего общего с прекрасной старой Прагой. Тогда он пошёл смотреть на карту, пожал плечами и хмыкнул -- нет, это всё-таки не наш трамвай. Мы вышли из трамвая и пересели на другой -- этот точно наш, сказал он, внимательно изучив все маршруты. Я почему-то сразу поверила. Мы приехали в центр, мы бродили по старой Праге, я вдыхала аромат жареных сосисок, которые там продают на каждом углу, и всё вздыхала и ныла -- ты уверен в том, что все, совершенно все, эти божественные сосиски свиные? Он смеялся -- настоящие сосиски обязательно свиные, а здесь они самые что ни на есть настоящие! Ну и ладно, снова вздыхала я, я только посмотрю и понюхаю. Мы свернули на какую-то небольшую улочку и зашли в неприметный бар, который находился в полуподвале. В баре было пусто, только бармен за стойкой всё чистил и чистил стаканы, словно хотел протереть их до дыр.

Мы сели за длинный деревянный стол, бармен тотчас же принёс нам две огромные кружки пенящегося пива и начертил две чёрточки на бирдекеле. Откуда он знает что мы хотим пива? -- удивилась я тогда. Как это откуда? -- удивился Ыкл, -- а для чего ещё мы сюда пришли? Мы выпили восхитительное пиво, которое оказалось дешевле стакана воды, и только мы успели сделать последний глоток, как рядом с нашим столом снова возник бармен ещё с двумя кружками, начертил две дополнительные палочки на бирдекеле и растворился в воздухе, словно его и не было. Почему он чертит палочки? -- удивилась я. А как ему ещё считать количество выпитого? -- рассмеялся Ыкл, -- ты же хотела избавленное от туристов место, вот тебе! здесь всё как раньше -- одно пиво, никаких меню, никаких заказов. сиди и радуйся! Мы сидели там, кажется, целую вечность, но потом посмотрели на часы и поняли что нам надо срочно бежать, нас ждал официальный банкет, а я была совершенно не одета. У меня тогда было ровно одно платье и одна парадная блузка. Мы добежали до моей гостиницы, он ждал меня внизу, а я всё смотрела на платье и на блузку и пыталась решить что же мне надеть. Нет, подумала я тогда, платье -- слишком празднично. Надела любимые джинсы с блузкой, накрасила губы блеском и побежала вниз, мы и так опаздывали.

На банкете некоторые были как я, но были и такие, посмотрев на которых, мне стало невероятно жалко, что я не надела платье. Ыкл был в розовой рубашке, и это, хоть он и был в ней с самого утра, выглядело невероятно празднично. Я тогда подумала, что мужчина, так просто и легко носящий рубашку кокетливого розового оттенка, наверное, очень уверен в себе. Но может это всё стереотипы. Банкет был на берегу Влтавы, мы стояли в очереди за едой, люди пили вино и пиво и доносилась приятная музыка. После еды вдруг заиграло танго и некоторые начали танцевать. Мы не танцевали, нет, но стояли заворожённо и всё смотрели на танцующие пары. Одно танго сменялось другим, наблюдающие хлопали танцующим, а танцующие всё зазывали наблюдателей -- идите танцевать, идите скорее. Я пыталась зазвать Ыкла, но он морщил нос и отбивался. Даже тогда он был недостаточно влюблён, чтобы идти танцевать. Впрочем, он никогда не будет так влюблён, чтобы пойти танцевать, особенно на публике. По крайней мере, не в меня.

Потом мы поехали кататься по Влтаве и я, конечно, замёрзла, а он аккуратно положил мне руку на плечо и всё смеялся -- как тебе может быть холодно, вокруг ужасная жара! Катали нас совсем недолго, я всё смотрела на огни ночной Праги и думала о том, что, несмотря на то, что мне совсем не хотелось ехать на эту конференцию, на данный момент я очень рада, что поехала.

Банкет закончился, но вечер был прекрасным и совершенно не хотелось расходиться. Наш ирландский коллега предложил пойти в какой-нибудь бар -- мы же в Праге, господа, -- смеялся он, -- здесь надо пить пиво до упаду! Я хотела сказать, что я и так уже выпила почти до упаду, но не хотелось опростоволоситься. Мы зашли в какой-то бар, он был переполнен, играла громкая музыка и параллельно, на большом экране, транслировали какой-то футбольный матч. Люди активно болели, каждый, кажется, за своих и громко кричали -- каждый своё. Но отчего-то мне это совершенно не мешало, но только создавало прекрасное настроение, как всегда бывает, когда присоединяешься к какой-то доброй шумной компании, в которой, вроде, каждый сам по себе, но фоном они прекрасны. Мы болтали не меньше двух часов и всё пили пиво, я давно перестала считать, а лишь думала про себя о том, что если что -- не пойду завтра вообще ни на один доклад, ну и пусть. Коллега всё показывал нам фотографию своей возлюбленной и рассказывал как они познакомились. Рассказывал, что он значительно младше неё и выразительно-ободряюще смотрел на нас, Ыкл смущался, а я делала вид, что всё это не про меня. Да и как оно могло быть про меня, если мы только сегодня познакомились. Просто это самое сегодня длилось почти целую вечность.

С тех про прошло девять лет, мы научились многому -- мы научились терпеть друг друга, прощать друг друга, скучать друг по другу (впрочем, этому, кажется, не надо было учиться, как-то сразу хорошо получалось). Но одно искусство, которым мы овладели лучше всех на свете -- это ругаться. Мы ругаемся упоительно, каждый раз словно в последний раз и всякий раз я ему обещаю, что в следующий раз будет точно так же, а может и хуже. Я всегда обещаю ему, что мы ещё сто миллионов раз поругаемся и, скорее всего, столько же раз помиримся. Я никогда не обещаю, что мы больше не будем ругаться, как я могу обещать что-то, что заведомо ложь? Мы ругаемся из-за всего на свете. Как-то раз, практически на заре знакомства, мы поругались из-за точности определений. Он утверждал что любое компактное пространство является секвенциально компактным, а я тогда широко раскрыла глаза и сообщила ему, что он сошёл с ума. Он поспорил со мной на ящик коньяка, когда же я привела ему пример, то махал руками и сердился -- это ненормальное пространство, ведь оно даже не нормальное! Конечно оно не нормальное, -- кричала я, -- ведь в нормальном то, что ты сказал, всегда верно! Вот! -- всё сердился он, -- я же говорю, ненормальное, никому не нужное, придуманное исключительно для контр-примеров! Всё ворчал и ворчал -- ну надо же, я с тобой говорю о хороших, нормальных во всех смыслах, пространствах, а ты мне вот это! Но согласился, конечно, оговорив, однако, что он лично живёт в нормальном мире, в котором нет таких ненормальных пространств. А вот ящик коньяка так и не принёс и до сих пор я время от времени напоминаю про тот ящик. Он же, в свою очередь, утверждает, что мы спорили всего лишь на ящик пива и он его уже принёс, и даже не один раз.

Совсем недавно мы поехали на конференцию в Бристоль. Там мы опять, конечно же, поругались, несмотря на то, что я была глубоко беременная. Мы упоительно ругались на тему переменной валентности серы. Ты сошёл с ума, -- кричала я, покраснев от праведного гнева, -- сера не бывает одновалентной, не бывает! Сера бывает только двух-, четырёх- и шести-валентной! А одновалентные соединения неустойчивые и немедленно распадаются! Тоже мне, -- кричал он в ответ, -- эксперт по химии! Я тебе говорю, бывает! Мы полезли в интернет, пробыли там некоторое время и он вынырнул смущённым -- ну, наверное, в этот раз ты действительно права. Сера не бывает одновалентной. Но мне почему-то всё ещё кажется, что я где-то такое видел. А я всё возмущалась и не могла успокоиться -- не мог ты такого видеть, это же глупость несусветная, одновалентная сера, это же надо такое сказать! Для подкрепления эффекта я предложила позвонить моей маме, но было уже поздно, к тому же он уже согласился и мы обошлись без её самой что ни на есть экспертной помощи. Потом мы, конечно, помирились и я всё сетовала на то, что начали ссориться до того, как успели договориться что будет тому, кто окажется прав. Я вообще очень люблю спорить когда уверена в своей правоте -- сплошные плюсы.

В половине из разов, когда мы ругаемся, он непременно ворчит на тему того, как я во всём виновата и прочее, я же философски замечаю -- давай, дорогой, опустим первый главный вопрос российской интеллигенции кто виноват и сразу же перейдём ко второму, не менее важному -- что делать. Это совершенно сбивает с настроя и после этого никто уже не может вспомнить чего собственно ругались. Впрочем, иногда это дополнительный повод опять поругаться -- ведь помнил же, а ты сбила и я всё забыл! Что за привычка перебивать! Но я перебиваю всегда, спокон веков, посему на эту тему жаловаться бесполезно -- такую покупал, знал заранее, теперь только терпи.

За день до их возвращения (во вторник, восемьдесят второй день лета) я и дитя ходили делать прививку дитяти. Медсестра пыталась настроить её на благодушный лад, но дитя и так была благодушна и я заметила -- если вы думаете, что она не будет рыдать после прививки, то нет, ничего не получится, обязательно будет, как ни настраивай. Так что -- делайте прививку и отпускайте нас скорее. После прививки, когда дитя уже почти успокоилась, я задержалась на минуту, чтобы выяснить важное. У меня вопрос, -- смущённо начала я, -- я тут проверила по таблицам и обнаружила, что она сейчас всего лишь в девятом квантиле по весу. И вот меня интересует, -- продолжала я ещё более смущённо, -- мне надо волноваться или нет? А то я не волнуюсь, -- торопливо добавила я и покраснела от стыда, -- а вдруг уже надо. Медсестра оглядела меня с ног до головы -- вы, мисс, себя в зеркало видели? вас же почти нет! в каком квантиле, мисс, вы хотите, чтобы она была? вы-то сами в каком? Я быстро пробормотала что это совершенно не имеет значения, ведь я это я, а она -- это же совсем другое дело; даже успела пробормотать, что на самом деле, я всегда ещё меньше, просто сейчас всё ещё больше, чем надо, по уважительной будто причине, но совсем скоро будет уже опять хорошо. Как это другое дело? -- рассмеялась медсестра, -- это всё одно и то же дело! Вы до сих пор не волновались, мисс, вот и дальше не волнуйтесь! Вы же совсем крошечная, мисс, -- добавила она ещё раз, а я, как всегда, быстро ответила -- я маленькая версия огромной женщины, просто огромной! Выходила я оттуда довольная и всё сообщала дитяти, что теперь мне выдано официальное разрешение не волноваться на тему её веса. Не всем же быть великанами, -- подмигнула я ей, -- кто-то должен быть маленьким, а кто-то даже крошечным. Суровая правда жизни, -- добавила я серьёзно, и дитя скептически сложила губы и крякнула.

В последнее время мироздание слушает меня словно только я и есть на этой земле. Я всё ныла как мне жарко и как нужен дождь, как вдруг полил такой ливень и начался такой ветер, что я достала тёплую кофту и тёплое одеяло. Э, нет, сетовала я, я не хочу пока такого, мне бы ещё несколько хороших дней -- чтобы не жарко, но и не холодно, и чтобы без дождя. Словно по заказу на следующий день небо расчистилось и всю неделю стояла прекрасная погода -- небольшой ветерок, солнце, так, что всё ещё можно ходить в летней одежде, но немного прохладно, ровно как я люблю. Должна была приехать прекрасная А., но позвонила вдруг и сказала, что у неё болит горло. На что я незамедлительно предложила всё-таки приехать и пообещала сварить глинтвейн. Правильный глинтвейн, как известно, помогает от всего, особенно от боли в горле. Мы пошли с дитятей гулять, у нас появился прекрасный повод -- надо было купить мандарин и яблоко для глинтвейна. Мы всё смотрели на опадающие листья и всё обсуждали что уже почти начинается осень, а у меня ещё не выполнены летние обязательства. Надо как-то ускориться, но я пока не понимаю как -- вот, по крайней мере, одно обязательство выполняю сейчас и сразу легче дышать, как всегда, когда делаешь что-то, что надо сделать, но никак не получается и не столь уже важно какие тому причины.

Вечером приехала А., мы сидели, болтали обо всё на свете и я сразу поняла, что это ровно то, что мне было так нужно. Я сварила обещанный глинтвейн, предупредив заранее, что это специальная версия -- от горла. В такую версию глинтвейна надо обязательно добавлять (помимо стандартных корицы, гвоздики, мёда и фруктов) немного кайенского перца, тогда всё на свете проходит за один миг. Я уже пробовала это много раз на Ыкле и всегда помогало. Чести ради, А. совсем не морщилась, напротив, утверждала, что получилось хорошо, чему я была несказанно рада. Также меня несказанно обрадовало, что она, так же, как и я, любит бутерброды из огурцов -- когда берёшь кружок огурца, мажешь на него что только душа пожелает, сверху кладёшь ещё что-нибудь вкусное и получается весенний бутерброд, прямо по Чехову, когда во рту сплошная весна. Я показывала ей сад, дом, шкаф, и, конечно же, немедленно использовала возможность пожаловаться на то, что я всё ещё ужасно огромная и какой же это кошмар. Я объясняла, что у меня всегда была отрицательная кривизна, а А. заметила, что на данный момент моя кривизна почти ноль, на что я, в свою очередь, горько вздохнула -- она сейчас, как ни крути, пусть и немного, но положительная. А я так привыкла к своей отрицательной. Впрочем, долго жаловаться у меня не получилось, мы сменили тему и упоённо начали обсуждать что-то следующее.

На следующий день мне привезли на проверку экзамены. Я пообещала их проверить, но сообщила, что никак не могу приехать -- пришлите, пожалуйста, кого-нибудь, попросила я. Приехал наш главный секретарь -- мужчина невероятно приятный и тактичный, истинный джентльмен. Он сообщил мне по телефону когда собирается приехать, я же парировала -- именно в это время я буду кормить, так что заходи, клади экзамены куда хочешь, я буду сидеть в кресле, кормить, смогу говорить, но не смогу встать. Ты точно знаешь что именно в это время ты будешь кормить? -- поразился он. Да, конечно, -- с некоторым удивлением ответила я, -- как же иначе-то, у нас режим! Когда получается, конечно, -- добавила я спешно, стараясь не говорить больше на эту тему, ведь, как известно, про младенцев говорить можно только мало, очень осторожно и только если жалуешься. Самая большая ошибка сказать что-то вроде -- у меня прекрасный спокойный младенец! Скажите это и вы сразу увидите как вместо вашего прекрасного младенца тут же появится небольшой демон, который начнёт издеваться над вами всеми способами. Поэтому лучше не говорить вообще ничего, подумала я, и немедленно сменила тему.

Я проверила экзамены за один день. Во-первых, мне хотелось побыстрее с ними расправиться, во-вторых меня снедало любопытство сумели ли провалившие в прошлый раз пройти в этот. К моему величайшему огорчению, большинство написали крайне плохо. Я всё расстраивалась как так может быть, что по окончании курса они не в состоянии решить самых базовых задач, как Ыкл меня успокоил -- ты же видишь, те, которые провалили, они даже дроби складывают числитель с числителем, знаменатель со знаменателем (что действительно так и есть), ты от них слишком многого хочешь. Мне не кажется, что я хочу многого, мне очень хотелось, чтобы они все прошли и были довольны. Мне очень хотелось верить, что у меня получилось их чему-то научить и я долго корила себя за то, что, наверное, всё-таки, недостаточно старалась и недостаточно работала. Впрочем, в этом году я опять веду этот же курс и теперь снова буду думать как бы объяснить так, чтобы поняли даже те, которые вот так вот складывают дроби.

Этим летом я твёрдо решила найти себе брюки. Хоть какие-нибудь -- главное, не джинсы. Производители брюк упорно игнорируют моё существование, но я подумала и поняла как их обхитрить -- я решила купить себе кожаные брюки, которые почти лосины, так, чтобы самого маленького размера, авось подойдёт. Целую неделю я изучала что такое кожаные брюки, как их содержать, как хранить, как и когда носить и прочую информацию, без которой невозможно просто взять и купить. Когда я всё изучила, я начала искать сами, собственно, брюки, которые должны были быть такие вот такие, эдакие. Оказалось, к моему ужасу, что они, как и все мои сумасшедшие идеи, грозятся меня разорить. Я в очередной раз подумала, что только у меня, как всегда, что ни идея, так очередная тропинка к разорению. Я всё сетовала на это всем, кому только можно, как вдруг увидела кожаные брюки с огромной скидкой, словно именно для меня и как раз моего неуловимого размера. Покупай немедленно, -- скомандовал по телефону Ыкл, -- покупай, тебе говорю! Правда, -- добавил он ласково, -- хорошие же брюки, покупай. Я заказала штаны и приготовилась к тому, что всё будет не то и не так. Брюки оказались ровно на меня, словно, наконец-то, кто-то согласился с тем, что на свете есть и такие как я и им тоже желательно иметь не только джинсы. Они пришли в день, когда всё ещё было очень жарко и я поняла, что их не только нельзя носить летом, но даже мерить затруднительно. Словно по мановению чьей-то невидимой руки, на следующий день стало прохладно и я всё мерила их со всем, что у меня есть. Я критически осматривала себя со всех сторон и не уставала поражаться какими могут быть прекрасными простые брюки. Которые не джинсы. Которых у меня не было целую вечность. Ну всё, подумала я со вздохом, теперь я хочу несколько пар, разного цвета, разного фасона, но все такие же прекрасные. Я сообщила об этом Ыклу, на что он философски заметил, что всё будет, просто, может, не сразу. Я же проворчала, что он всё это говорит лишь потому, что соскучился. Ыкл засмеялся -- а что, не надо было скучать?

Они прилетели в среду -- в восемьдесят третий день лета, о котором, конечно, надо написать отдельно, так как он был полон разными другими событиями. Они ехали в аэропорт, а я всё думала, что уже этим вечером будет шумно, громко, а я всё ещё не решила хочу ли я ещё один вечер тишины и одиночества. Только подумала, что было бы не так плохо получить ещё один вечер, как увидела, что их самолёт, почему-то, летит вначале в Милан, а только потом в Лондон. Надо было сменить уставший экипаж и они поменяли маршрут. Самолёт опоздал на четыре часа и когда они приземлились я уже точно знала, что очень хочу их сюда и скорее. Чадо зашла в дом, и так побежала ко мне, словно мы не виделись целую вечность. Я всё рассматривала её со всех сторон и поражалась как она изменилась за какой-то месяц. Ыкл терпеливо ждал своей порции объятий, но всё спрашивал -- а я, а когда меня будут обнимать, ну когда уже? Мы стояли на пороге и обнимались все вместе и всё никак не могли перестать, а я всё думала о том, что они прилетели очень и очень вовремя -- ровно тогда, когда мне уже очень хотелось.
Tags: жизнь, зарисовки, я
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 31 comments