Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Categories:

Как мы пытались купить дом -- часть девятнадцатая, предпоследняя

Я бесновалась два дня. Я плакала без перерыва, я не могла успокоиться. Я оплакивала свои усилия, я оплакивала несбывшийся дом, я оплакивала всё на свете, но больше всего я не оплакивала ничего, но из меня выходило всё то, что столько времени копилось, что столько времени мной сдерживалось. Я не давала себе ни минуты поблажки почти полгода, и сейчас, когда я поняла, что всё кончилось, я разрешила себе всё, что угодно.

Я очень редко жалуюсь, еще реже я жалуюсь на него -- это наше внутреннее, мы сами разберемся, а если не разберемся, то тогда закончим всё это к чертовой матери, тоже бывает, не мы первые и уж точно не мы последние. Так бывает у многих, но для чего выносить, как можно рассказать, что человек, которого я сама выбрала, который еще вчера был самым прекрасным, самым ласковым, самым хорошим, несмотря на ссоры, несмотря на ворчание, несмотря на дурацкий характер (знала, что покупала, чего теперь-то) -- вдруг стал плохим. Это была не первая ссора, это даже не было первой сильной ссорой, это была вообще не ссора. Чего тут ссориться -- ему плохо, но он не может. Это же не назло. Но ничего из этого я на тот момент не понимала и не хотела понимать. Я понимала одно -- я его ненавижу, не-на-ви-жу. Ненавижу так, что перехватывает в горле, ненавижу так, что не могу дышать, ненавижу так, что когда слышу голос, у меня подкатывает к самому горлу что-то такое, что просится наружу, и то, что я, несмотря ни на что, старательно сдерживаю. Я не могла сказать ему ничего из этого, я вообще не могла сказать ему ничего. Он перестал быть моим, он перестал быть кем-то, я не понимала кто он такой и за что мне это всё. Мне было неимоверно жалко себя, так жалко, что когда я в очередной раз только начинала об этом думать, слезы текли ручьем и не хотели останавливаться.

У меня есть только один человек, которому я всегда и всё честно рассказываю без оглядки -- мама. Мама знает как со мной обращаться в такие моменты, она не говорит всяких глупостей из серии -- ты же сильная, соберись, возьми себя в руки; или из серии -- это всё глупости, это всего лишь дом, подумаешь, не стоит оно того; или из серии -- он же хороший, ты сама знаешь, тебе просто плохо и ты перестала мыслить разумно. Ничего из этого она никогда не говорит, но только слушает внимательно, жалеет -- даже тогда, когда, наверное, всему миру кажется, что жалеть не надо, она всё равно жалеет, так как знает, что весь мир ни при чем -- это надо мне, я и есть весь мир, целый мир, огромный мир, кроме которого, на самом деле, ничего нет. Она иногда служит его адвокатом, исключительно по моей просьбе -- тогда, когда я звоню и вою о том, какой он ужасный, но прошу заранее, прежде, чем начинаю выть, выслушать так, чтобы объяснить мне -- а вдруг я тоже не очень права. Иногда же, напротив -- тогда, когда мне не хочется, когда, даже если у меня помутился разум, даже если он сто раз прав, не сто, а целую бесконечность раз прав, я прошу ее не заступаться, ни в коем случае не заступаться, ведь это я! я! я! твоя дочь, твоя любимая дочь -- тогда она вздыхает, слушает, не ругает его, нет, она знает, что потом я буду жалеть, но обязательно, пусть и на расстоянии, гладит по голове и всё утешает, утешает, утешает -- как тогда, в далеком детстве. Когда я была трагически влюблена без всякой взаимности и мне казалось, что жизнь закончилась. Мне было четырнадцать лет, но тогда мне была целая вечность, я была самая умная, я сама знала всё лучше всех, потому я тогда знала, что жизнь закончилась и продолжать ее нет никакого смысла. Тогда, в далекие четырнадцать, она не объясняла мне, что у меня будет еще сто таких и даже лучше, она не говорила, что это пустяки, она не убеждала меня в том, что жизнь длинная и что всё еще сто раз поменяется. Ничего из этого она не делала. Но только сидела на диване, а я, захлебываясь от слез, задыхаясь от несправедливости мира, думая только о том, что уже завтра меня, наверное, больше не будет, вообще больше не будет, никогда не будет -- я лежала у нее на коленях, свернувшись калачиком, в той самой позе, в которой так долго была в ее утробе, я лежала на ее коленях, а она тихо перебирала мне волосы и только шептала: бедная ты моя, бедная.

Но мама плохо себя чувствовала и я, несмотря на бешеную усталость, несмотря на то, что мне было жизненно необходимо поговорить с ней именно об этом, я не говорила ни единого слова, но только улыбалась и ласково спрашивала как дела, раз за разом повторяя, что у нас всё прекрасно. Много лет подряд я говорила с ней обо всем -- она выгоняла папу в другую комнату и только после этого заговорщически сообщала мне, что теперь можно, теперь всё можно, теперь мы вдвоем, только вдвоем. Папа же удивлялся о чем мы так долго шепчемся, но никогда не пытался протиснуться, зная, что между нами, особенно в такие моменты, ни для кого нет места.

Теперь же я задыхалась, я задыхалась, но даже задыхаясь мне не хотелось ее тревожить, мне не хотелось ее волновать, мне хотелось, чтобы она продолжала улыбаться, не зная обо всем кошмаре, который теперь назывался моей жизнью. Но я была переполнена, переполнена, как кубышка в сказках из далекого детства, во мне всё бушевало и требовало выйти наружу, выплеснуться -- хотя бы для того, чтобы избавиться от всего этого.

Я позвонила папе, я захлебывалась от рыданий и всё повторяла раз за разом -- не-на-ви-жу, я его не-на-ви-жу! Я рыдала и говорила, что я от него ухожу, немедленно ухожу, прямо сейчас ухожу, я не могу его видеть -- ни видеть, ни слышать. Я его не-на-вижу, захлебывалась я, я не хочу с ним больше жить! Я рыдала и объясняла, что этот дом совершенно ни при чем, вообще ни при чем, но нельзя, просто нельзя со мной так обращаться, ни с кем нельзя так обращаться, а особенно с мной -- я лучше, выла я в телефон, лучше, я много лучше, я не заслужила такого! Растерянный папа, никогда прежде не видевший меня в таком состоянии, пытался утешать так, как умел. Ну что ты такое говоришь, он говорил очень ласково, как с маленькой, ты же сильная, ты же очень сильная, возьми себя в руки, ты же знаешь, что это пройдет, это всё пройдет, это всего лишь дом. Ну послушай, начинал он опять, ты же разумный человек, посмотри сколько всего ты сделала, чего добилась, ты же очень, подчеркивал он раз за разом, очень сильная и очень, очень разумная. Ты одна из самых сильных, добрых и разумных людей, продолжал он всё мягче и мягче, которых я знаю, не плачь, ну пожалуйста, не плачь, он повторял всё это невероятно растерянно, он пытался нащупать вслепую что мне надо сказать, что мне надо услышать, он пытался раз за разом, но всё было не то. Мне не хотелось слышать о том, что я сильная, никакая я не сильная, я не хочу быть сильной, отстаньте вы все от меня с этой силой, кто вообще придумал, что надо быть сильным, я слабая, я очень слабая, я самая слабая, мне нужно свернуться калачиком, свернуться и задохнуться. Я не разумная, повторяла я раз за разом, прекрати говорить, что я разумная, я не ра-зум-на-я, с чего ты это вообще взял?! Он говорил и говорил, но всё было не то, он очень старался заменить маму, но у него не получалось. Доченька, ласково повторял он раз за разом, дорогая моя доченька, да что ж такое происходит, ну не плачь ты так, не надо так плакать. Ведь, он пытался опять и опять, все живы, все здоровы, у тебя прекрасные дети, ты родила полгода назад, ты столько всего сделала в жизни, ты огромный молодец, ну не плачь, пожалуйста, не рви мне сердце.

Мне было необходимо, чтобы меня услышали, чтобы выслушали, чтобы сказали, что я самая бедная и самая несчастная. Я не хотела, чтобы мне говорили какой он плохой, мне не нужно было, чтобы мне поддакивали, мне не нужно было, чтобы мне говорили взять себя в руки, но нужно было, чтобы поняли, чтобы дали лечь на колени и потрепали волосы, свято веря в то, что я действительно самая несчастная. Я не хотела звонить его маме, я ее очень люблю, но, несмотря на всё бешенство, я понимала, что не имею права ничего этого ей говорить. Уже хотя бы потому, что мы должны были занимать, в частности, у них. Краем сознания я понимала, что это может ее обидеть, что его состояние и его нежелание принимать их помощь могут ее расстроить, что может привести к ухудшению отношений. Мне же этого совсем не хотелось. Наши отношения -- это наши отношения, но забирать у человека маму?! Как такое возможно? Она же писала мне раз за разом, всё спрашивая что происходит, всё спрашивая чем всё закончилось. Я скупо отвечала, что мы не будем покупать этот дом. Почему??? -- писала она, поставив огромное количество вопросительных знаков, -- что случилось??? Я позвонила на пару минут, я готовилась к ним целый час, я всё писала и переписывала что я собираюсь сказать, так как знала, что без подготовленного сценария я сорвусь. Сорвусь, и наговорю лишнего. Я позвонила и спокойно, но твердо сказала, что мы приняли общее решение, общее, подчеркнула я, но добавила, подумав, скорее мое, нежели его, что мы не можем влезать в такие долги, никак не можем. И потому, продолжала я по сценарию, мы вместе, тщательно обсудив и обдумав, приняли решение не покупать этот дом. Но продолжать я не могла, всё опять подкатывало к самому горлу и требовало выхода. Оно рвалось наружу, оно переполняло и почти выплескивалась. Я задержала дыхание и улыбнулась, чего мне стоила эта улыбка, бог мой, чего она мне стоила -- простите, сказала я буднично, мне надо срочно бежать кормить, я вам потом еще позвоню.

Я позвонила его бабушке, моей любимой его бабушке. Я не сдерживалась, я знала, что она поймет, что она будет со мной, на их отношения это не повлияет. Я выла так же, как и с папой и повторяла раз за разом, что мне всё равно, мне совершенно всё равно, мне всё, совершенно всё, всё равно. Я не буду с ним жить больше ни одной минуты, рыдала я, не буду! Ну послушай, ласково говорила она мне, он плохо себя повел, прямо скажем отвратительно, но ведь ты его любишь, ты же так его любишь. Я его не-на-ви-жу, рыдала я и добавляла, я, наверное, его люблю, но сейчас я его просто ненавижу! Ну послушай, пыталась она как могла, тебе надо взять себя в руки, он болван, натуральный болван, но ты-то умная! Он не болван, -- икала я, -- а я не умная, я идиотка, самая настоящая идиотка и живу с идиотом, -- я продолжала рыдать и не могла остановиться. Хочешь, предлагала она ласково, я сама с ним поговорю, или, она не слушала моего ответа, но торопилась, очень торопилась, я поговорю с родителями, они ему сами позвонят и убедят его взять деньги. Я испугалась на мгновение, что она это сделает, действительно сделает, потому взяла паузу в рыданиях и твердо сказала: я вас умоляю, я вас просто умоляю, если вы меня хоть сколько-то любите, вы мне прямо сейчас пообещаете, что никогда, ни при каких обстоятельствах, даже если вас будут пытать, вы ничего из этого им не расскажете. Почему? -- изумилась она. Потому, твердо продолжала я, что я не хочу, чтобы у них испортились отношения, ни за что не хочу, к тому же, слышите, слушайте внимательно, очень внимательно, я уже сказала, что это было общее решение, общее, понимаете, скорее мое, чем его. И это единственная версия, о которой вы можете с ними говорить. Хоть когда-то, вообще в жизни. Пообещайте мне, просила я твердо, перестав рыдать, пообещайте мне только это, исключительно это, пообещайте мне прямо сейчас, что вы никогда ничего им не расскажете. Я, честно говоря, продолжала она расстроенно и удивленно, тебя сейчас совсем не понимаю, но если тебе это важно, то я, конечно же, тебе обещаю. Я никогда не скажу ни слова, повторяла она раз за разом, никогда, можешь быть спокойна. Я тебя очень, очень люблю, повторяла она опять и опять, очень, ты даже не представляешь как я тебя люблю. Давай, засмеялась она неловко, я тебе что-нибудь подарю, ну хоть что-нибудь, скажи что тебя утешит, ну что? Я перерою всё, но я тебе подарю. Ничего мне не надо, я вернулась к рыданиям, мне было себя очень жалко, ничего, я ухожу, я от него ухожу.

Он внезапно стал тише воды и ниже травы. Он всегда бурчит, мы смеемся над ним и спрашиваем где кнопка, на которую можно нажать, чтобы выключить бурчание. Но теперь он не бурчал. Я молчала, я не говорила ни слова, он очень ласково, неимоверно ласково говорил с детьми, он убирал со стола, так как я вставала и уходила, не желая ничего делать, он не подходил ко мне, так как знал, что это бесполезно, но только терпеливо и расстроенно отвечал одно и то же на вопрос чада почему мама не приходит с нами ужинать -- мама очень на меня сердится, говорил он глухо, я не смотрела в их сторону, но точно знала, что он смотрит в пол, мама очень на меня сердится, продолжал он еще глуше, очень, очень. Мы уступали друг другу место в коридоре, когда случайно сталкивались, я не хотела к нему прикасаться, я не хотела ничего. Я хотела только, чтобы всё закончилось. Я и сама не знала что значит это самое всё, но знала, что хочу, чтобы оно закончилось. И только ночью, когда он думал, что я уже сплю, он ласково обнимал меня, дул мне в затылок и аккуратно целовал макушку, боясь разбудить. Боясь, что я проснусь и отодвинусь, не закричу, нет, ему было бы легче, если бы я кричала, но я не кричала, я не ворчала, я молчала и не знала когда вообще смогу заговорить. Я не спала, я чувствовала его дыхание, я чувствовала его поцелуи, я не отодвигалась -- я не хотела, чтобы он понял, что я не сплю, но только тихо плакала и плакала и никак не могла остановиться.

Через два дня я прекратила плакать, я больше не могла. Из меня вышел, кажется, весь этот мусор, копившийся долгие месяцы, но я всё еще не могла с ним говорить. Мы переписывались скупыми фразами, исключительно по делу -- куда позвонить, что запланировано на сегодня, не забудь вытащить мусорные баки, писала я ему, он отвечал не менее скупо, но очень виновато -- не забуду, спасибо. Я давно закрыла все окна, имеющие хоть какое-то отношение к покупке дома, все люкарны, сени, туалеты, кухни и прочее. На моем экране, внезапно, не было десятков окон, но была только рабочая почта и несколько статей, до которых я никак не могла добраться, пока занималась всем этим. Я пыталась окунуться в работу, я уже не плакала, но еще не могла сосредоточиться. Я пыталась найти занятие, которое принесет мне столь необходимое душевное спокойствие.

Когда-то давно мы договорились, невероятно забавляясь, что если мы не купим дом, сейчас не купим дом, то плевать на деньги, мы купим мне сумку, я так давно ее хочу. Но всё время, что мы пытались купить дом, меня приводил в ужас мой собственный эгоизм -- как я вообще могла хотеть какую-то идиотскую сумку, которая стоит почти процент от дома, от целого дома. Как можно быть такой идиоткой? Как ее можно вообще хотеть? Я всё думала о том, сколько нам придется занимать и продолжала себя ругать, несмотря на то, что я этих денег даже не потратила. Но сама мысль сводила меня с ума. Как такое можно хотеть, когда у нас на дом! на прекрасный дом! нет денег. Сейчас же мне было наплевать. Мы не покупаем дом, мы заработаем, а если не заработаем, то и плевать. Я не хочу, я больше не хочу, думала я, я не хочу дом, не хочу кухню, не хочу люкарну, я ничего этого больше не хочу. Я начала искать сумку. Я смотрела на нее снова и снова, но она перестала мне нравиться. Она была серьезная, очень серьезная, она была такая серьезная, какая бывает, наверное, у тех, кто может купить себе дом, не занимая и продолжая спать спокойно, она была такая серьезная, как, наверное, та, которую носила бы та самая элегантная леди из того самого маленького, но игрушечного дома с белоснежными пушистыми ковриками и батареей элегантных духов, расставленных рядком на прикроватной тумбочке. Она была такая серьезная, что мне стало ужасно смешно. Она -- не я. Совсем не я.

Я начала искать себе сумку. Два дня я искала себе сумку. Я искала и искала, мне становилось легче, я опять начала дышать. И я нашла, я конечно нашла. Именно такую, как мне бы хотелось. Именно такую, какой мне хотелось бы видеть себя. Видеть и ощущать. Она была элегантная, не отнять, но в дополнение к этому, она была какая-то хулиганская -- такая, которую можно надеть с моими любимыми дырявыми джинсами, с моими любимыми смешными детскими кедами с нарочитыми потертостями и оклеенными блестками по самую макушку. Она была очень моя, она была я. Она стоила в три раза дешевле. Это всё еще было дорого, очень дорого, но это была треть процента, какая-то дурацкая треть процента от несуществующего дома. Я смеялась от мысли, что продолжаю сравнивать с домом, я выдыхала. Очень медленно и постепенно. Я послала фотографии его бабушке -- той самой серьезной сумки и этой новой, я позвонила ей и сказала, что хочу обсуждать сумку и только сумку, она же хохотала и спрашивала как мне удалось успокоиться. Удалось, -- уже смеясь, отвечала я, -- удалось, не волнуйтесь. Лучше давайте скорее обсуждать сумку, скорее, скорее. Я ничего не сказала о цене, я не сказала какую из них я хочу, какую хотела, я только хотела послушать что она скажет. Она внимательно смотрела, очень внимательно, серьезно воспринимая то, что я попросила, она обсуждала со мной сумку в течение получаса. Через полчаса она вынесла вердикт. Нет, тянула она скептически, эта, она говорила о той самой, о которой я столько лет мечтала, какая-то не такая, в ней что-то не то. Я даже не знаю, задумчиво продолжала она, что конкретно в ней не то. Она помолчала мгновение, рассмеялась столь мной любимым своим заразительным и прекрасным смехом и выпалила, -- я знаю что в ней не то, я знаю! В ней нет тебя, понимаешь? Я понимала и смеялась вместе с ней.

Я начала отходить, я начала оттаивать, я была словно бабочка, которая всё пыталась выбраться из туго стянувшего ее кокона. Я послала ему ссылку и написала, что хочу эту сумку, очень хочу. Он незамедлительно ответил, что мы договорились, что покупаем ту, дорогую. Он думал, что я хочу сэкономить, а я не хотела экономить, я просто не хотела быть серьезной, не хотела быть разумной, не хотела быть сильной. Я хотела быть самой собой, со своими дурацкими хотелками, со своими смешными драными джинсами, и кедами, сплошь оклеенными блестками, которые я купила в детском магазине, так как они были мои. Но пока я молчала и ничего не хотела говорить.

Мы продолжали избегать друг друга в коридоре, он продолжал быть невероятно ласков с детьми, он продолжал тихо обнимать меня по ночам и аккуратно дуть мне в шею, продолжал целовать макушку, когда думал, что я уже сплю. Утром пятого дня мы встали, я, как всегда, покормила девицу. К тому времени они уже приготовили завтрак, всё стояло на столе и ждали только меня. Я пришла с ними завтракать, я отнесла свою тарелку, я налила себе кофе и вышла в сад. Я курила и медленно пила горячий кофе, я дышала полной грудью, я наслаждалась внезапно появившимся солнцем, я вдыхала запахи травы и я точно знала, что что бы там ни было потом, но оно будет хорошо.

Я вернулась в дом, но не ушла немедленно к компьютеру, как делала все предыдущие дни, а остановилась с ним рядом, обняла его за шею и поцеловала макушку. Он схватил мою руку, он прижал ее к себе, он всё целовал и целовал мою руку и не давал мне отойти. Он ничего не говорил, только сидел и целовал. Чадо смотрела внимательно и хитро, она что-то сказала, что-то такое, от чего он всегда ворчит, он заворчал незамедлительно, но со сдерживаемым смехом. Чадо удивилась отчего он вдруг опять ворчит, я же рассмеялась -- ты понимаешь, говорила я со смехом, теперь, когда папа знает, что мы помирились, он опять будет такой, как прежде, и нам опять придется его терпеть. Именно так, рассмеялся он в ответ. Идиот, вздохнула я, как обычно, ну какой же ты идиот. Сама дура, немедленно среагировал он.
Tags: жизнь, как мы покупали дом, я
Subscribe

  • (no subject)

    Я не люблю овсяные печенья. У них вкус овсянки. Удивительно, не правда ли -- у овсяных печений вкус овсянки. Однако те овсяные печенья, которые печет…

  • Дни мая, день рождения чада

    Дорогие анонимные комментаторы -- все те, кто никак не может сдержаться и не сказать гадость. У меня для всех вас одно пожелание: чтобы вы все…

  • Дни мая

    На детской площадке резвятся мама, папа и двухлетний (на вид) ребенок. Спортивная мама -- в плотных облегающих лосинах, демонстрирующих прекрасные…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 216 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • (no subject)

    Я не люблю овсяные печенья. У них вкус овсянки. Удивительно, не правда ли -- у овсяных печений вкус овсянки. Однако те овсяные печенья, которые печет…

  • Дни мая, день рождения чада

    Дорогие анонимные комментаторы -- все те, кто никак не может сдержаться и не сказать гадость. У меня для всех вас одно пожелание: чтобы вы все…

  • Дни мая

    На детской площадке резвятся мама, папа и двухлетний (на вид) ребенок. Спортивная мама -- в плотных облегающих лосинах, демонстрирующих прекрасные…