Мирка (inkogniton) wrote,
Мирка
inkogniton

Война зарисовками

Через два дня все будут писать только о войне, мне не хочется, почему-то, со всеми, и не хочется об ужасах, о которых все и так знают. Просто о жизни. И не через два дня, а сегодня. Пусть будет.

Королевское вино

В сорок втором Л. пошел на курсы связистов -- ему было восемнадцать лет, всего или уже -- это как посмотреть. Год спустя его отправили на фронт. Л. повезло -- он прошел всю войну без серьезных ранений. В конце войны воевал во втором Белорусском фронте, дошел до Штеттена, где и встретил конец войны. Дальше всю их часть перебазировали в Берлин, там они и остались на какое-то время. Закончилась война, наступило лето, вызывает его к себе командир части: езжай-ка ты в отпуск домой, в Казатин, -- говорит, -- вот тебе пропуск через границу, -- без пропуска никак, никуда не доедет. Но, -- продолжает командир, -- обязательно заскочи по дороге в Киев, отдай свой пропуск моей жене, а ты-то сам в форме, в форме стран победителей никого не проверяют, доберешься обратно как-нибудь сам. Через месяц вернешься, -- продолжал он, -- или через два, не имеет большого значения, главное -- отдай жене пропуск, чтобы она смогла ко мне приехать! Л. поехал, он очень соскучился по родителям. Побыл он дома, заехал, как и велено, в Киев, передал жене командира свой пропуск, и направился обратно в свою часть. Ехать предстояло на поездах, много пересадок, много границ по пути. В первом же поезде познакомился Л. с таким же молодым офицером -- разговорились, решили пока возможно держаться друг друга, чтобы веселее. В Карпатах поезд пересек румынскую границу, они лежали на верхних полках, в полном обмундировании и изображали спящих -- пропуска у Л. уже не было, с поезда могли снять, но они усиленно храпели, лежа поверх постелей в полном обмундировании. Пограничники, завидев советских офицеров, пусть и молодых, решили не нарушать их покоя, и пропусков требовать не стали. Так они пересекли румынскую границу. На ближайшей станции после пересечения границы они сошли с поезда и пошли знакомиться с румынским бытом. Небольшой горный городок, тихо, людей на улицах почти нет. Вскорости набрели на небольшой ресторанчик. Хозяин ресторана хорошо понимал русский.

Л. и новый знакомый заказали нехитрый обед и протянули хозяину двадцать пять рублей. Молодые, счастливые и щедрые -- гуляли от души. Учитывая румынскую инфляцию, это были большие деньги, это были просто огромные деньги. Что пить будете? -- поклонился хозяин, оторопев от неслыханной щедрости. Нам воды, пожалуйста, -- скромно ответили молодые офицеры. Русские офицеры будут пить воду? -- он поморщился, всем видом показывая, что этот выбор никуда не годится. Л. не знал что заказать, но среагировал немедленно: тогда неси то, что считаешь нужным. Хозяин торопливо пробормотал, что сейчас, прямо сейчас, принесет вина. Куда-то исчез, а через несколько мгновений вернулся с бутылкой вина. В прозрачной бутылке темная, практически черная, жидкость, выглядящая густой и богатой. Хозяин почтительно и осторожно взболтал бутылку немного, к свету поднес и показал: побежали, полетели по вину искорки. Л. никогда не видел такого вина -- ни до, ни после. Сдачу оставили хозяину, поели, да начали угощаться вином с искорками -- вкусное вино, не остановишься. И не страшно опьянеть -- сколько пили, а не пьянели. Всё болтали, планы строили, а головы чистые. Пили да пили, головы-то чистые, а встать не могут. Ноги не ходят, не держат, будто ватные, никак не встать. Что такое? Подзывают они хозяина и хохочут: что ты нам такое принес? Хозяин приосанился, на лице гордость неимоверная, да уважение. Отвечает он им неспешно: это не простое вино, это -- королевское вино, его самому королю Михаю на стол подают! А как его делают? -- продолжают допытываться юнцы. Они всё никак не могли подняться со стульев, ноги словно не свои, не ходят -- и всё тут. Хозяин делиться начал, словно великую тайну открывал: берут, -- говорил он, -- бочку хорошего, самого лучшего, муската, выкатывают на снег высоко в горах, да оставляют там надолго, пока холодно, пока снег. Бочка промерзает, а -- он продолжал почти шепотом, чтобы никто посторонний не услыхал, -- незамерзающие фракции разливают по бутылкам. И вот так, -- выпрямился он гордо, словно поведал самый главный, поистине королевский и государственный, секрет, -- получают настоящее королевское вино. Из одной бочки, -- добавил с придыханием, -- всего несколько бутылок; всего несколько, -- повторил назидательно, посмотрел внимательно, дабы убедиться, что юнцы поняли, что осознали, -- небольших бутылок!

После Румынии лежал их путь в Венгрию. Им хотелось посмотреть как можно больше, когда еще такая возможность будет. Торопиться не надо, можно и погулять. Будапешт не понравился совсем. В Берлине, когда, к примеру, в трамвай, входил кто-то в форме победителей -- послушные и педантичные немцы вставали как по команде и терпеливо ждали пока он сядет. Только после этого садились. Мы проигравшие, всем видом говорили они, таковы правила игры. В Берлине было очень уютно -- всё спокойно, война кончилась. Венгры же не хотели соглашаться с тем, что они побежденная сторона и по ночам всё еще слышались выстрелы. Много выстрелов. Да и смотрели крайне враждебно. Л. и новому другу просто хотелось спокойно посмотреть Европу, раз уже здесь, раз есть время. Потому они сели в поезд и продолжили свое путешествие -- в Вену. Вена им очень понравилась -- в Вене было спокойно; все, как и в Берлине, вставали, завидев их, все уважительно смотрели, несмотря на юный, совсем юный, возраст. Напиток там прекрасный обнаружился -- Штурм: сливовица на австрийский лад. Они осмелели, переходя зайцами границу за границей и решили: раз такое дело, то гулять так гулять -- сели в очередной поезд и направились в Париж. Но когда они въехали в американскую оккупационную зону, американцы не обратили должного внимания на форму, плюнули на усиленный храп, разбудили и потребовали предъявить пропуска. После без слов сняли с поезда и немедленно передали советскому командованию. Так оба путешественника вернулись по своим частям. Как и обещал командир никаких наказаний не было, всё засчитали как длинный отпуск, Л. же посмотрел Европу, которой больше никогда в своей жизни так и не увидел.

*******

Детство

...Мне пять месяцев было, когда война началась. Папа ушел на фронт, а мы с мамой, папиными родителями, его беременной снохой и их ребенком, выехали из Киева в конце августа. Мы бы уехали раньше, но незадолго до этого маму сбила машина -- я упал на дорогу, на мне, младенце, ни царапины, а у мамы сломана нога. Везде паника была, все бегали, сходили с ума; мама со мной на руках дорогу переходила, я в конверте плотно завернут, и тут вдруг машина. Маму немедленно положили в больницу. А кругом война, надо срочно уезжать, все знают что надо срочно уезжать, все только об этом и говорят -- говорят, шепчут, кричат. Уезжали практически последним эшелоном, но успели до полного окружения. Доехали до Полтавы и решили переждать войну там -- не перейдут немцы через Днепр, ни за что не перейдут, все были уверены -- куда им перейти Днепр, не бывать этому никогда. Дедушка временно устроился на работу в парк: разносил медицинские весы, килограмм по тридцать-сорок весом, огромные такие, чтобы желающие могли взвеситься, а вечером собирал и относил обратно на склад. Он, несмотря на возраст, очень крепкий был, сильный. Когда немцы начали подходить к Полтаве, началась суматоха, все ринулись на вокзал -- огромной толпой. А тут налет немецких бомбардировщиков -- юнкерс 87, пикирующие бомбардировщики. На них были установлены сирены, которые страшно выли, сигнализируя приближение самолета и усиливая панику. По мере приближения нарастал страшный, почти нестерпимый, вой, с ним нарастала и паника. Вокзал тогда разбомбили, было много погибших, очень много. Дедушку не смогли найти ни среди живых, ни среди мертвых. Все, кто смог, погрузились в эшелоны и поехали дальше на восток.

Доехали мы до Саратова, там уже распределили нас в село Перекопное Ершовского района -- это близко к границе с Казахстаном. Всех распределили по разным домам села. Что интересно -- в украинских селах все ели из своих тарелок, а в этом селе -- все ели из одной общей миски: каждый опускал ложку в миску, зачерпывал и ел. Первый обед, а мама не может сесть за стол, не может есть со всеми из одной общей миски, куда все по очереди окунают свои ложки. Хозяин дома, завидев что она не ест, повернулся к жене -- ты что, не видишь, она не может есть как мы, дай ей отдельную посуду! С уважением сказал, таким тоном, что ничего поперек не скажешь. Хозяйка -- Рая -- ни слова не говоря, принесла тарелку и ложку, мама поблагодарила и начала есть. С тех самых пор маме всегда выдавали личную тарелку. Так началась наша жизнь в эвакуации. В два года я начал учиться ходить, голод был, стресс, слабый был очень, в общем, так или иначе, ходить я научился только почти в два года. Я, кстати, это помню -- помню как страшно встать на ноги, а мама где-то далеко, метрах в трех, смотрит и смеется, до нее дойти надо, а мне страшно, очень страшно. Помню как плакал от страха, а мама улыбалась, подбадривала и звала к себе. Почти тогда же нам принесли повестку о том, что папа пропал без вести. Стандартный бланк -- ваш сын/брат/отец, нужное подчеркнуть; зачеркнуто пал смертью храбрых, и от руки, размашисто -- пропал без вести. Внизу опять стандартный текст: явиться в военкомат с данной повесткой для оформления пенсии за погибшего. Весь текст перечеркнут. Семьям пропавших без вести пенсия не полагалась. Жить как-то надо, так самый младший брат отца, воевавший тогда в Ленинграде, переслал нам свой аттестат, чтобы было на что жить: каждый офицер получал какую-то зарплату и по аттестату эта зарплата могла передаваться его семье. Кому на фронте нужны деньги. И мы все получали за него деньги по присланному им аттестату. Он погиб в начале сорок четвертого при окончательном прорыве Ленинградской блокады.

Помню как меня отдали в ясли, помню как воспитательница называла меня кучерявенький жидок. Я был кудрявый, со светлыми волосами, но там же все друг друга знают -- знали, что я сын еврейки. Но это было ласково, очень ласково. Помню как повезли меня впервые стричься -- на подлокотники кресла положили дощечки, меня посадили на дощечки, а чтобы я не пугался и не плакал, брадобрей дал мне небольшую тряпочку. Он меня стриг, а я играл тряпочкой, я всё это помню. Было лето сорок третьего. Мама работала в поле, снопы вязала -- трудовая страда, все вышли в поле, будь ты учитель, бухгалтер или тракторист. Там колхоз был и все в нем работали. Прибежала девочка из сельсовета прямо на поле, задыхается, бежит к маме: ваш муж приехал, ваш муж с фронта приехал! -- кричит, дыхание переводит, кричит опять, смеется, радуется. А у нас дома уже повестка была, но не погиб же, пропал, значит есть надежда, пусть маленькая, но есть. Мама побежала в село что есть мочи. А там не папа, а его брат -- он возвращался на фронт после госпиталя, после ранения, заехал по дороге ко всем нам -- к жене своей, родителям, детям своим и к нам. Мы же все в этом селе были. Он, кстати, единственный уцелевший из четырех братьев. Он был кадровым военным -- в середине тридцатых закончил военное училище, служил авиамехаником в авиационных частях. Всю войну работал на прифронтовых аэродромах, несколько раз был ранен во время бомбардировок этих аэродромов, но остался жив. Мамино состояние, конечно, тяжело описать. Я хоть и маленький был, но хорошо этот день помню.

...Что еще помню...

Помню как однажды возвращалось с выпаса стадо и я не понравился одной корове. Мне года два было, это, наверное, конец сорок третьего или начало сорок четвертого. Корова угрожающе двинулась в мою сторону, выставила рога, я испугался, что она меня сейчас забодает и расплакался. Меня защитила бабушка, мы вместе шли. Корова ее ух как боднула, я помню как бабушку отвезли в больницу, в самый райцентр. Мы навещали ее, на лбу у нее была огромная шишка. До сих пор не понимаю чем я этой корове так не понравился.

Помню как ловил в лужах лягушек. А, вот, еще такое помню: там была небольшая речка, мама как-то стояла на небольшом мостике и стирала белье, я стоял напротив, всё звал ее, что-то то ли показать, то ли сказать хотел, но она не подходила. Я рванул к ней и свалился с небольшого, но достаточно крутого берега, упал прямо в речку, стал, как мне от страха казалось, тонуть, а мама хохочет, весело хохочет. Я услышал ее смех и перестал бояться. Выловила она меня, конечно, сразу же, но я-то действительно думал, что тону.

Весной сорок четвертого решили вернуться в Киев. Говорили, что уже можно, уже спокойно. Денег в этом колхозе не было, так с мамой расплатились десятилитровым эмалированным ведром, доверху наполненным сливочным маслом. Это было лучше денег, это была самая настоящая валюта. С ним мы и доехали до Киева. Когда доехали, ведро уже было полностью пустым, практически до блеска вылизанным -- пока ехали, за всё платили маслом. Я помню как пустело ведро по мере приближения к Киеву. Мы расплатились маслом за билеты, мы покупали еду, мы меняли масло на мыло, пирожки, хлеб, курицу, и даже продавали за деньги, на которые опять покупали первое необходимое. Это была самая настоящая валюта, лучше любых денег.

Что еще помню... В Киеве, в конце Крещатика, на площади Сталина, стоял танк, огромный на мой взгляд, настоящий танк. И вот я гулял со старшим братом и его другом, а когда я им надоедал, они сажали меня в этот танк. А там было темно и скучно и мне совсем не нравилось с ними так играть. Я каждый раз надеялся, что они будут со мной долго играть, но они уже большие были, я им быстро надоедал и они опять сажали меня в этот танк.

В сорок пятом мы переехали в Бердичев. Город стоял пустой, совершенно пустой -- до войны там жили практически только евреи, теперь же практически никого не осталось, практически никого. Мы поселились в одном из пустых домов -- в двухкомнатной квартире: с кухней, с туалетом, роскошная квартира. Нас было семеро, но эта квартира казалась роскошной, в тесноте, да не в обиде, решили мы. Туалет там, кстати, не работал, из него сделали кладовку. Но мама всё починила и опять превратила туалет в туалет. Там мы и жили -- большой семьей. Меня отдали в детский сад. Помню, что всё время, непрерывно, хотел есть. Еды было мало, а я рос и всё время, просто всё время был ужасно голодный. Как-то раз мама поехала в Киев по каким-то рабочим делам, она бухгалтером была и ее посылали время от времени то привезти какие-то документы, то отвезти. Мама привезла из Киева земляничное мыло. Это был огромный дефицит! Такого мыла было не достать, мама где-то увидела и немедленно купила. Оно было розового цвета и пахло -- не передать как оно пахло. Я был очень голодный, очень. И не выдержал -- взял и откусил. Какое же оно было противное, кошмар -- как хорошо пахло, такое было противное. Меня стошнило, конечно, потом живот болел, а мама утешала и гладила.

Начали возвращаться с войны выжившие. Муж соседки вернулся позже остальных, в сорок шестом. Он дошел до самой Германии, но задержался почему-то и вернулся только в сорок шестом. Много радости было, конечно. Они отпраздновали, начали потихоньку возвращаться к нормальной жизни. Оля, так звали соседку, работала медсестрой в доме ребенка. И, естественно, здоровье персонала было одной из наиболее важных составляющих. Однажды Оля получила повестку явиться в вендиспансер на проверку. Она очень удивилась, но не спорила, не спрашивала, просто пошла и всё. Все анализы были отрицательные, Оля ничем не болела, была совершенно здорова. Но ее очень удивило, что ее вообще вызвали. Тогда она и спросила почему именно ее вызвали, в чем дело? Простодушная медсестра рассказала, что ее муж, со дня возвращения, стоит на учете -- вернулся с недолеченным сифилисом. Он потому, наверное, и вернулся так поздно: хотел, видимо, вернуться здоровым, чтобы Оля ничего не узнала, чтобы ее это никак не коснулось. Никто так и не узнал как и где он заболел. Оля удивленно-расстроенная пошла домой. Когда зашла в хату, заорала благим матом. На крик прибежали бабы соседки -- забегают, а муж в центре комнаты висит. И не скажешь ничего, и прощать уже некого и не за что.
Tags: чтобы помнили
Subscribe

  • Как мы пытались купить дом -- часть двадцатая, эпилог

    С того дня прошло всего ничего, всё это было будто вчера, но иногда мне кажется, что ничего этого вообще не было, мне всё это приснилось, это был…

  • Пиар, пиар!

    И вот ещё я подумала. Что-то мне кажется, давно движения не было, такого, чтобы азарт, чтобы ух, чтобы ах. И решила я, в очередной раз,…

  • (no subject)

    Давно я не писала о любимых журналах. Я люблю когда рассказывают о любимых журналах -- иногда и я нахожу что-то интересное для себя. Да и, чего…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 29 comments

  • Как мы пытались купить дом -- часть двадцатая, эпилог

    С того дня прошло всего ничего, всё это было будто вчера, но иногда мне кажется, что ничего этого вообще не было, мне всё это приснилось, это был…

  • Пиар, пиар!

    И вот ещё я подумала. Что-то мне кажется, давно движения не было, такого, чтобы азарт, чтобы ух, чтобы ах. И решила я, в очередной раз,…

  • (no subject)

    Давно я не писала о любимых журналах. Я люблю когда рассказывают о любимых журналах -- иногда и я нахожу что-то интересное для себя. Да и, чего…