Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

хм...

Корея (день седьмой)

-- Сегодня мы едем в музей Будды! -- оторвался от компьютера Ыкл, -- Это совсем рядом, я всё записал, на автобусе всего пять остановок, -- он восторженно махал в воздухе листиком из блокнота, -- Ну, что смотрите? Собирайтесь, собирайтесь!

По дороге мы обсудили, что, теоретически, можно было бы пойти пешком, но на автобусе интересней. К тому же, ужасно жарко. У меня перед глазами мелькали фотографии музея, которые он мне показал перед выходом, и я шла на остановку особенно резво -- вся в предвкушении. Проехали пять остановок, оглянулись. Что-то не то. Подбежали к водителю, ткнули под нос листик.

-- Он сказал, что мы проехали. Надо вернуться одну остановку назад. Это рядом. И от неё сразу налево и всё.

Мы повернули налево. Шли и шли, а музей всё не показывался. Я остановилась рядом с женщиной, внимательно перебирающей блузки на уличной стойке

-- Женщина, выбирающая одежду, -- наставительно объясняла я, -- как правило, расслаблена и благодушна. Можно ловить и спрашивать что угодно!

Женщина улыбнулась, посмотрела на листик и указала -- вот, прямо здесь, налево и всё! Через пару минут мы действительно пришли к зданию, на котором значилось то же, что и на листике. Но никакого музея в округе -- сплошные офисы. Мы вошли и сразу наткнулись на стойку (напоминающую гостиничную). За стойкой, в комнате, три дамы за компьютерами.

-- Нам музей Будды, -- взмолились мы, -- Где он?

Дамы выдвинули вперёд самую молодую представительницу -- лет двадцати -- говорящую (как может) по-английски.

-- Что вы ищете? -- участливо обратилась она к нам.
-- Музей Будды! -- хором ответили мы.
-- Что?!

Десять минут жестов, английского и корейского -- ура, нас поняли. Девочка погрузилась в компьютер и вынырнула оттуда через пару минут

-- Вы на машине?
-- Нет, -- переглянулись мы. Зачем машина, какая машина, это же здесь -- в двух шагах, разве нет?
-- Тогда нужно такси, -- снова посмотрела в компьютер, перевела взгляд на нас, -- Давайте ваш листик.

Она аккуратно переписала на листик адрес и точное названия музея.

-- Покажете это таксисту, хорошо? -- улыбнулась она опять, теперь победно.
-- Большое спасибо, -- мы улыбались, кланялись и отходили задами к дверям.
-- Куда вы? Стойте! -- мы остановились, -- Садитесь здесь, -- она указала на стол с четырьмя стульями посреди холла, -- подождите здесь. Мы сейчас закажем такси. Жарко же на улице!

Мы поблагодарили, выдохнули и сели. Дамы куда-то звонили, с кем-то говорили, что-то обсуждали. Через пару минут девочка вышла к нам

-- Пошли, -- скомандовала она и махнула рукой.
Collapse )
хм...

Корея (день первый: самолёт, поезд)

Ну что ж, всё-таки хочу попробовать записывать то, что происходит в поездке -- прямо в поездке. Поймала себя на мысли, что большинство поездок помню фрагментарно и даже не понимаю почему помню именно тот или этот фрагмент -- вроде ничего особенно в них нет, однако помню. К примеру, помню таксиста сикха из Хьюстона. Он вёз меня в аэропорт, неспешно рассказывал о своей жизни, махал в стороны длинной бородой и неторопливо качал тюрбаном. Клялась себе -- приеду, запишу эту беседу, ведь надо же. Может и вспомню -- интересно было. А больше, по сути, ничего оттуда не помню. Разве что ещё пару рабочих фрагментов и один чудесный вечер в испанском ресторане. Перечитываю Рим и удивляюсь -- точно, ведь было же, вот вспомнила, а до этого -- не помнила вообще. Жалко, что не записала тогда последнюю часть, сейчас уже и не помню что хотела. Хочу в этот раз постараться записывать. Так что -- ближайшие пару-тройку (как буду успевать) недель -- исключительно Корея.

Поездка начинается в аэропорту. В аэропорту, в субботу вечером, всегда мало народа и это особенно приятно. Надо обязательно забежать купить сигарет, блеск для губ и каких-то сувениров, каким-то там друзьям нашей преподавательницы корейского.

-- Вы хотите настоящую корейскую трапезу в настоящем корейском доме в самой Корее? -- она смотрела выжидательно и было удивительно как она не понимает, что ответ, на самом деле, совершенно очевиден. Мы кивнули. -- Будете сидеть на полу на расшитых подушках и объедаться. Но и минусы есть -- нужно всё съесть. Никак нельзя оставить что-либо на тарелке -- это всегда кошмарная обида, очень неприлично и невероятно невежливо. Но всегда можно сказать заранее, что, к примеру, вы совсем недавно отобедали и тогда вас будут кормить не как сто человек на убой, а только как десять. Я всегда, -- добавила она, посмотрев задумчиво в окно, -- когда иду в корейский дом на корейскую трапезу, делаю так: во-первых, я ничего не ем три дня до этого. А во-вторых, я ничего не ем неделю после этого. Воду пью, и хватит. И вот таким образом я поправляюсь не больше, чем на пять килограммов. Но вы худые, вам не страшно!

Мы выбирали сувениры в магазине в аэропорту, а я думала о том, что у нас всего две недели в Корее, а познакомить она хотела нас с двумя её друзьями, и поэтому уже прямо сейчас мне надо прекращать есть и смириться с тем, что за эти две недели я поем два раза и поправлюсь всего на двадцать килограммов. Наконец, всё сделали, купили, покурили, глотнули вина -- бежим на самолёт. Он уже почти улетел.
Collapse )
хм...

Неправильные

Это было очень длинное лето. Нас вызывали в школу три раза. Мы сидели за партами, каждый на своём месте, аккуратно сложив руки и мечтая сбежать на море. Елена Константиновна ходила по классу вдоль и поперёк, неуклюже протискивалась между партами к окну, замирала на пару минут, смотрела куда-то. Мы смотрели на её торчащие лопатки и ждали. Она повернулась и начала рассказывать, что теперь мы стали совсем взрослые.

Всё началось с того, что Гарик ослеп. Елена Константиновна всё трясла головой и рассказывала, подбирая слова, что Гарик больше не будет с нами учиться. Теперь он будет в специальной школе, где учатся такие же, как он. Мы совсем не удивились. Может не совсем, но почти не удивились. Только Руслан, как всегда сильно заикаясь, спросил: "с-с-с-со-о-всем с-с-с-со-всем?". А Артур стукнул по парте и попросился выйти.

Все знали, что Гарик сразу родился неправильным. Из-за его неправильности у него было освобождение от этих дурацких уроков физкультуры. Он единственный не переодевался в ужасные синие трусы с белой майкой и не прыгал в яму с песком под окрики Рубена Оганесовича: "разбегайся, ну разбегайся, толкайся, ну что же ты творишь, ты же не прыгаешь, что ты делаешь? Дорогой, ну нельзя же так -- ну прыгни, хоть на тройку". Мы прыгали, а Гарик прятался где-то за углом и неумело курил, отирал пиджаком густые маслянистые слёзы, которые никогда не заканчивались. Оттого казалось, что Гарик всегда плачет. Оттого поначалу дразнили: плакса-вакса, солёная клякса. Гарик не обижался, но как-то раз, когда Руслан подошёл слишком близко и начал: "ппп-ла-ккк-са", просто стукнул его кулаком по голове. Больше никто не дразнил. Тихо не любили и шептались. Взрослые говорили, что это небесная кара его маме, что она то ли ходила не туда, то ли гуляла не там, то ли ещё чего -- мы плохо понимали. Но точно знали, что гарикина мама сделала что-то очень неправильное и за это Гарик тоже получился неправильным. Таким появился. Только Артур -- молчаливый, неуклюжий, толстый Артур дружил с Гариком. Или Гарик с ним -- сложно сказать. Они вместе сидели на скамейке за школой, забираясь на спинку, и молчали. Когда Гарик был рядом, к Артуру не приближались.
Collapse )
хм...

Герой, героиня

Допустим, есть героиня. Вовсе не главная, а так себе героиня, на самом-то деле. Главные героини другие -- у них ноги начинаются на уровне глаз; длинные послушные прямые волосы; пронзительный взгляд, как в кино -- они как глянут, так всех в едином порыве тянет на подвиги, и все вокруг сожалеют, что времена рыцарей и драконов давно прошли, а то бы они сразились, показали, чтобы заметила. А тут. Какие ноги, когда даже до полки на кухне без табуретки не достать. Никаких локонов -- когда-то были, но совсем не локоны, а какая-то непонятная, неуклюжая огромная шапка. Ни уложить, ни причесать. Поэтому ёжик. Такой: "сзади совсем коротко, можно даже почти под ноль, но не совсем под ноль. Чтобы волос почти совсем не было, но кожу всё ещё не было видно, у меня там голова совсем некрасивая. А спереди коротко-коротко, чтобы торчали, но на боках оставить чуть длиннее, а то иначе у меня голова как яйцо -- совсем некрасиво." Смешная маленькая так себе героиня с торчащим ёжиком на голове.

Допустим, день замечательный. Целую неделю шёл дождь, было мокро, серо и противно, а тут стало солнечно, тепло и уютно. А у героини плохое настроение. У героини болит зуб. Когда болит зуб, вместе с ним болит всё на свете. Болит ёжик на голове, болит незаконченная работа, которую надо было закончить ещё вчера, но невозможно с таким зубом. Болит личная жизнь. Вернее, её отсутствие. И всё вроде бы ничего, пока не болит зуб совсем не вспоминаешь, а тут ощущаешь себя несчастной по самый ёжик, а никого, чтобы погладил и сказал: "да ну тебя, это всего лишь зуб!". Сейчас, правда, уже болит чуть меньше. Героиня только что от врача -- ей всё сделали, но оказалось, что это надолго, что там всё плохо, что врача теперь придётся видеть постоянно, когда это закончится неизвестно. Впрочем, именно это, расстроенно думает героиня, как раз известно -- как только закончатся деньги, а это уже очень скоро. Как может один зуб так болеть и столько стоить? Героине очень хочется разреветься -- прямо сейчас, прямо здесь. Очевидно, что она самая несчастная -- такой хороший день, можно было бы зайти в кафе, съесть пирожное -- всегда помогает. Посидеть, поглазеть на прохожих. Но ни есть, ни пить нельзя ещё два часа, и непонятно для чего идти в кафе, если всё равно ничего нельзя. Реветь тоже нельзя. Как можно взрослой женщине реветь прямо посреди города. Все будут глазеть и думать -- вот идиотка. Реветь хочется ещё сильнее и почему-то чешется нос. Героиня идёт на остановку -- автобус совсем скоро придёт, через полчаса уже дома, и тогда можно будет разреветься. Реветь и реветь, хоть целый день. Почему-то это совсем не утешает, только хочется скорее домой -- иначе разревётся прямо сейчас. На остановке.
Collapse )
хм...

Сборная солянка

Ляле la_la_brynza(особенно про критику)


Погоды сводят с ума. Несколько дней подряд было невероятно холодно. Термометр показывал какие-то ужасные минусы, даже курить было холодно. Мне казалось, что пальцы сейчас замёрзнут и отвалятся. Я так и видела, как я буду ползать по асфальту и собирать кусочки. Почему-то виделись они мне прозрачными, как сосульки. Хотя сосулек на улице не было. Снег, правда, немного был. Но как-то совсем мало.

***************

Иногда мне кажется, что я Антей. У меня ничего не идёт, хочется жаловаться, хочется пойти и спрятаться под подушку -- чтобы никого не видеть, не слышать, чтобы темно и пусто. А потом я вспоминаю, что где-то есть Иерусалим. Закрываю глаза и брожу тихо по улицам. Захожу в Германское подворье, сажусь там в кафе, заказываю кофе. Там очень много ресторанчиков. И всегда переполнены. Но каждый раз оказывается, что где-то совсем в глубине есть хотя бы одно место. Я ныряю на это место, заказываю большой кусок торта с кремом, с розочками и вишенками. Никогда не любила торты -- особенно с вишенками и кремом. Но они радуют глаз. Люди вокруг сидят с компьютерами и у каждого какая-то своя жизнь. Теперь в Иерусалиме уже, наконец-то, даже есть трамвай. Он ездит по городу длинной белой глистой и представляет собой все мечты истинных иерусалимцев. Пока не было трамвая, было очень обидно -- везде есть трамваи, а в какой-то там Хайфе даже есть метро, пусть три станции, зато метро. А у нас ни метро, ни трамвая. Зато теперь есть трамвай. Я читала, что когда был снег, он застрял прямо посреди города и так и стоял там, пока всё не оттаяло. Наверное, ему было очень грустно -- все вокруг прыгают, играют в снежки и только ты один, как дурак, стоишь, застряв посреди этого великолепия. Иерусалим, кажется, единственное место в мире, где сначала цветёт миндаль, а потом идёт снег. А иногда они это делают одновременно. И тогда все иерусалимцы ужасно гордятся и рассказывают об этом всем -- вы знаете, что у нас цветёт миндаль и идёт снег? Эх, ничего-то вы не знаете -- провинциалы, что с вас возьмёшь. И мне становится так тепло, будто я действительно на минуту туда попала. Когда же я действительно попадаю в Иерусалим, я запасаюсь силой на много времени вперёд -- чтобы было, если вдруг сломаюсь раньше, чем снова приеду.

*************
Collapse )
хм...

Семь камней

Я познакомилась с Йоси совершенно случайно. Приехала на автобусную станцию раньше времени и начала бродить по вокзалу, чтобы скоротать время. На вокзале скоротать время можно либо присев перекусить, либо заходить во все магазины подряд и глазеть на развалы одежды, обуви, дисков или книг. Приятнее всего, конечно, зайти в книжный магазин и спрятаться где-нибудь в дальнем углу с какой-нибудь книгой. В тот день книжный был закрыт и на двери висела большая табличка: переучёт. Интересно, что они переучитывали. Но, так или иначе, оставалось только либо зайти в кафе, либо бродить меж бесконечного ряда магазинов. Размышляя о том, что же лучше, я заметила Йоси. Он сидел за своим столиком рядом с лестницей. Столик был накрыт какой-то скатертью, на которой красовались павлины и попугаи. На столе лежала колода карт, хаотически разбросаны несколько цветных камней и курилась сандаловая палочка. Я подошла и села на стул напротив.

- Добрый день. Меня зовут Йоси. А тебя?
- Тата. Меня все зовут Тата. Ты гадаешь?

Я сама не знаю, для чего я туда подсела. Я не верю в гадания, не верю в духов, не верю в спиритические сеансы. Я верю в здесь и сейчас. Когда-то, в далёком детстве, мы вызывали духов. Мы раскладывали большую круглую белую доску, сверху ставили стрелку и держались за руки. Кого мы будем вызывать в этот раз? Эйнштейна предложила Маша. Помню как смешно нам стало тогда -- зачем нам Эйнштейн? Маша пожала плечами -- почему бы и нет? Мы вызывали Эйнштейна: закрывали глаза, держались за руки, качались в разные стороны и монотонно бормотали: дух Эйнштейна, приди к нам, дух Эйнштейна, расскажи нам..

- Я гадаю. Тебе погадать?
- Я и сама не знаю, что мне.

Йоси внимательно посмотрел на меня и засмеялся:

- Ты не веришь в гадания, так ведь?
- Не верю, -- стало сразу легче. Легче, что не надо придумывать ничего. Не надо объяснять, зачем же я к нему подсела, раз всё равно не верю. И ведь знала же, что гадает. Карты, сандаловая палочка, павлины на скатерти. Весь антураж, всё как положено.
- Так гадать или нет? На самом деле, это не важно, веришь ты или нет. Если не веришь, то какая разница, что я тебе скажу. А если вдруг сбудется, будешь думать, что это занятное совпадение.

Эйнштейн тогда так и не пришёл. Пришла Леськина мама. Долгое молчание и отсутствие света в комнате стали её волновать. Она зашла в самый ответственный момент. Именно тогда, когда пресловутая стрелка уже почти начала крутиться. Именно тогда, когда уже были почти слышны шаги. Она распахнула дверь и мы все закричали. Маша испугалась больше всех. Потом-то, конечно, мы все смеялись и наперебой объясняли, что это шутка. Что мы не верим ни в каких духов. Потом -- через полчаса, когда она поила нас чаем на маленькой белой кухне. Лесина мама достала откуда-то огромную банку земляничного варенья. Кому нужен дух Эйнштейна, когда есть земляничное варенье.

- Тата... Красивое имя. Никогда не слышал. Ты, наверное, актриса?
- Нет, совсем не актриса. Дурацкое имя, -- огрызнулась я, -- мама начиталась каких-то книг. Дурацкое имя.
Collapse )
хм...

Пусть

Два года назад у нас не было ёлки. Я очень хотела, но мы так и не купили. Оказалось, что после Рождества ёлку купить невозможно. Странные все они - ведь каждому понятно, что самое важное, чтобы ёлка была на Новый Год. Но оказалось, что это понятно совсем не всем. Недостаток ёлки был компенсирован поездкой на Манхэттен. Ехать на Манхэттен в новогоднюю ночь это очень смело. Но я всегда мечтала встретить новый год на Таймс Сквер и никак не могла это упустить. Мы безбожно опаздывали и мне говорили - всё равно же не успеем, так, может, ну его?! Я упрямо качала головой и всем видом показывала, что не ну, совсем не ну.

И мы поехали, несмотря на то, что опаздывали, несмотря на то, что там толпа, несмотря на то, что мужчина в телевизоре сказал, что на данный момент там находится миллион человек. Я не могу себе представить тысячу, куда там миллион. Миллион это как тысяча, только больше. Новый Год мы встретили в поезде. В поезде, на удивление, было много народа. Хотя казалось, что все, кто хотел, уже там, а тот, кто не успел, так для чего вообще. Оказалось, что есть для чего. Люди внимательно смотрели на часы и молчали. Потом, конечно, начали - все дружно: десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один! И дружно закричали ура, и все начали целоваться. Мы тоже. И было это удивительно - будто мы последние люди, плывущие на этом батискафе, только мы и спаслись. Хотя тогда никто не предрекал никаких концов света. Но ощущение всё равно было. И было упоительно целоваться в этом поезде, в унисон со всеми.

Мы, конечно, опоздали. И это было несказанно хорошо. Таймс сквер оцепили ещё в пять вечера и никого не пускали. А в полночь, как раз, стали пускать. Мы приехали в половине первого и запросто прошли на площадь. Толстым слоем лежало конфетти и создавалось ощущение, что площадь раскрасил ребёнок - просто взял все краски, смешал, и раскрасил. Оно всё ещё немного сыпалось с неба и оседало на асфальте разноцветными кляксами. Я поддевала конфетти ногой и оно взлетало в воздух и снова осыпалось на асфальт, будто дразнясь.

Ужасно захотелось есть. Прямо перед самым отъездом. Мы забежали в небольшой корейский ресторанчик и заказали суп. Суп пах какими-то пряностями и специями. Весь ресторанчик пах неизвестными пряностями. Я ела суп большой фарфоровой ложкой. Кажется, я никогда до этого не ела фарфоровой ложкой. И никогда не была в корейском ресторане. Девочка официантка улыбалась, поздравляла с Новым Годом и спрашивала сможем ли мы есть такое острое. А мы только просили сделать ещё острее - мы всё могли. Особенно в ту ночь.

Поезд был переполнен. Мы стояли в тамбуре, где-то у двери, вокруг люди бурно обсуждали куда ещё пойти, где есть лучшие ёлки и как было хорошо там, откуда они сейчас возвращаются.

В прошлом году у нас была огромная ёлка. Я как-то вернулась домой, а она уже стояла - посреди комнаты, наряженная, сверкающая, огромная, разноцветная. И я смотрела на неё и думала, что вот это и есть счастье. Мы выкинули её в марте, да и то мне было очень грустно. Дед Мороз приходил ещё в начале марта и исправно оставлял под ней подарки. И было сумасшествием её выбрасывать, когда он всё ещё ходит. Но мы выбросили.

В этом году у нас ёлки нет. В этом году, будто по заказу, выпал снег. Он лежит вокруг: плотный, белый, словно лакированный. В нём отражается гирлянда, которую мы повесили снаружи, и оттого он кажется то синим, то красным, то зелёным. В новогоднюю ночь мы обязательно выпьем вина. Я обязательно загадаю. Я пока сама не знаю что, впрочем, какая разница. Я буду считать: десять, девять, восемь, семь...

С наступающим всех! Пусть этот год будет волшебным, пусть он принесёт всё то, что хочется! Просто - пусть!

Большое спасибо вам всем за подарки. Это невероятно приятно и создаёт ощущение волшебства. На самом деле, это действительно волшебство. Спасибо большое!

Ваша Я.
хм...

Ананасы

- Давайте всё по порядку. Вы ехали. Утро. Не пьяный - так?
- Какой пьяный? Вы что? Утро. Ехал. Я же уже всё рассказал...

Все в округе звали его дядя Шота. Даже те, которые годились ему в матери и отцы. Как-то так повелось. Дяде Шоте было около пятидесяти. Высокий, немного раздавшийся, но крепкий. Он всегда ходил в серой тюбетейке, покрывавшей всю голову и доходящей до самых ушей. Войлочной. Тонкий серый шнурок свешивался с одной из сторон тюбетейки и смешно качался. Дядя Шота всегда ворчал и выглядел недовольным. Но ни на кого это не производило должного впечатления. Все мальчишки в округе бегали к дяде Шоте учиться строгать, пилить, собирать виноград и инжир. Все девчонки прибегали слушать бесконечные рассказы. Виноград дядя Шота собирал осторожно. Срезал гроздь за гроздью - одной рукой подсекал, второй рукой аккуратно поддерживал снизу. Гроздь падала в руку, он расправлял её на ладони и укладывал в большую плетёную корзину. Потом объяснял:

- Эта очень красивая. Она на стол. Эта, - указывал он на хилую сестру предыдущей, - не красивая, но вкусная. Она на вино.

Рассматривал гроздь на свет, утвердительно кивал и откладывал во вторую корзину. Довольно объяснял - много вина, много света. Много света, много жизни. И даже, кажется, улыбался. Дядя Шота, кажется, умел делать всё.
Collapse )
хм...

Облако.

Машина это прекрасно. Машина позволяет побыть тихо-тихо сам с собой, подумать о своём, ехать ровно той дорогой, по которой в данный момент хочется, оградиться от внешнего мира... Есть ещё масса преимуществ. Совершенно забывается атмосфера общественного транспорта. Но иногда, когда машина где-то там, а ты где-то тут, приходится ехать вместе со всеми теми, которых, скорее всего, видишь в первый и в последний раз. И невольно слышишь, невольно видишь. И иногда слышишь становится слушаешь, а видишь заменяется на смотришь.

На одной из остановок зашли две женщины - молодая и не очень. Женщина постарше - всклокоченные ярко-рыжие волосы, элегантная черная юбка почти в пол, тёмный приталенный пиджак. Она жестикулировала и говорила:

- Я тебе так скажу - врачи это ужас! Это просто ужас! Что ты говоришь, ей собираются делать?, - она немного растягивала слова - как бы напевала - СиТи или ЭмАрАй? - старательно выговаривала она. - Я так и знала что СиТи. Ты не понимаешь - в ЭмАрАй нет никакой радиации - ни-ка-кой! - она выразительно закатила глаза и цокнула языком. - А в СиТи сплошная радиация. Что я не знаю? Я всё знаю - мне же делали ЭмАрАй. Я тогда лежала и всё время слышала какой-то звук - прямо как будто стая комаров жужжала над ухом. Так я потом спросила у доктора - это радиация? А она мне - конечно, нет - это звуковые волны. А когда я её спросила почему же всем не делают ЭмАрАй - ну, раз там нет радиации - знаешь что она мне сказала?
Collapse )
хм...

Выиграть - это не проиграть.

Иногда мне кажется, что понятия "ментальность" не существует. Но именно тогда, когда я уже почти начинаю в это верить, неведомые силы спешат убедить меня в обратном. Путём долгих, порой взаимоисключающих, рассуждений, я постепенно пришла к выводу, что начинаю понимать когда человек становится "истинным израильтянином", забывая о всех своих прошлых ментальностях.

Поначалу мне казалось, что достаточно знать язык - ведь именно это должно быть тем самым - важным, отличительным - ведь человек, он именно этим и отличается - и далее по тексту. Эта забавная иллюзия прошла значительно быстрее, нежели пришла. И, право слово, в этом нет ничего удивительного - ведь приходит она долго и порой мучительно - каждое новое слово на незнакомом языке лишает тебя иллюзии, что вот тот сидящий в автобусе мужчина - пусть и сомнительной наружности - разговаривает с вот той стоящей, практически нависающей над ним женщиной - не менее сомнительной наружности - исключительно о сравнительном анализе трудов Платона и Вoльтера, не забывая сопровождать оный необходимыми цитатами из трудов обоих великих представителей человечества. То, что при этом, он, почему-то, громко кричит, а она, кажется, порывается сильно ударить по его, несомненно умной, несмотря на всю сомнительность, голове, своей, несомненно тяжёлой, сумкой, только подтверждает высокую интеллектуальность беседы - даже представляется, что Платон и Вoльтер беседовали бы именно так. Разве что не в автобусе - но и это исключительно из-за отсутствия данного вида технического прогреса. И как же удивительно обнаруживать, что ни Платона, ни Вoльтера в данной беседе не было, а были сплошные междометия и ещё пара-тройка выражений, которые я, будучи необычайно культурным, скромным и вообще замечательным со всех сторон, человеком, ни за что не решусь повторить.

Но сегодня, я, кажется, знаю чем можно определить понятие "истинный израильтянин" - пусть и на самом примитивном уровне. Кончено же, к языку это не имеет никакого отношения - ни прямого, ни косвенного. Израиль великая страна - здесь все живут в долг и вся мини-вселенная крутится за счёт скидок. Всё чаще и чаще я вспоминаю "если на клетке слона увидишь надпись "буйвол", не верь глазам своим". Но дело даже не в том, что я это вспоминаю, а в том, что я это произношу - всё чаще и чаще. И это говорит именно о том, что окружающие меня люди становятся "истинными израильтянами".

- Мы купили замечательную кожаную куртку! Нам так повезло - она нам стоила всего две тысячи!
- А почему повезло-то? Это вроде не особо дешево...
- Да ты что?! Она до этого стоила десять тысяч - десять, понимаешь?!
- Не понимаю... Не понимаю с чего вы взяли, что она стоила десять тысяч...
- Так на ней же написано было - большими буквами - а потом перечеркнуто! Что непонятного?!
- Хм... Тогда непонятно другое - почему они перечеркнули только десять тысяч, а не, к примеру, миллион...
- Ну ты даешь - курток за миллион не бывает!
- А за десять тысяч бывают?!
- Конечно, бывают - вот эта, к примеру! Я же говорю - она стоила десять тысяч до!
- До чего?!
- До скидки! Объясняю же!

На этом моменте я понимаю, что беседа начинает приобретать циклическую форму. Продолжать совершенно бесполезно - ведь я не достаточно "истинный израильтянин", чтобы сполна ощущать выигрыш мифических восьми тысяч. Ведь выиграть восемь тысяч - значит их приобрести - кричит мне моя, черт бы её побрал, логическая сущность. Нет - отвечают ей "истинные израильтяне" - выиграть восемь тысяч значит их не потерять. Что, в принципе, несомненно, тоже логично - за исключением одного - почему я вообще буду их терять?! Но и данная цепочка начинает быть циклической. Посему я соглашаюсь - ведь невозможно спорить с формальной логикой - она всегда останется при своих.

Доброго всем утра и замечательного дня! Ваша Я.